Гонка за диагнозом

В два часа ночи Хаусу позвонил Чейз. — Хаус, пациент, о котором вы просили сообщать — его состояние резко ухудшилось. Судороги, анурия, падает давление. Я не знаю, что делать. Хаус уже был на ногах. — Я выезжаю. Дайте ему вазопрессоры и не дайте мозгу окислиться. Через сорок минут буду. Он не разбудил Кадди. Написал записку: «Срочный вызов. Вернусь к утру». Натянул кожаную курку, шлем, вышел в ночь. Его мотоцикл — старенькая «Хонда», которую он любил за скорость и свободу — стоял у дома. Ночь была ясной, но холодной. Дорога на трассу пустая. Хаус вжал газ — он знал, что превышает скорость, знал, что это опасно. Но пациент умирал, а на кону был диагноз, который он почти нашёл. Он не заметил масляного пятна на повороте. Мотоцикл занесло. Хаус попытался выровнять, но заднее колесо ушло в сторону, и мир перевернулся. Он помнил удар о землю, скрежет асфальта по шлему, треск собственных рёбер. Потом темнота. Он не провалился в неё — он отключился. Мозг просто вырубил всё, чтобы не сойти с ума от боли. На трассе никого не было. Мотоцикл улетел в кювет, Хаус — за бетонное ограждение. Его не было видно с дороги. Чейз прождал час, перезвонил — не ответил. Ещё через час — тишина. В четыре утра он позвонил Уилсону. — Уилсон, простите за поздний звонок. Хаус должен был приехать три часа назад. Его нет, он не отвечает на звонки. Уилсон сел на кровати. — Понял. — сухо ответил онколог. Бегло настрочил смс Кадди: «Хаус ехал в больницу на вызов. Не доехал». Пиликнувший телефон вытащил Лизу из сна. Прочитав сообщение несколько раз, она бросилась осмотреть дом — пусто. Записка на столе: «Срочный вызов». Тревога накрыла волной. Уилсон перезвонил Чейзу: «Какой пациент?». Тот объяснил. «Вы уверены, что он выехал?». «Сказал, что через сорок минут будет». Кадди уже набирала 911. Полиция нашла мотоцикл в шесть утра. Разбитый, в кювете, в ста метрах от места аварии. Хауса рядом не было. Поиски с собаками заняли ещё полчаса — его нашли в овраге за бетонным блоком, без сознания, с пробитым шлемом и неестественно вывернутой рукой. Вертолёт санавиации приземлился на трассе. Хауса подняли, подключили к ИВЛ, стабилизировали шейный отдел. Жизненные показатели — слабые, но есть. Кадди и Уилсон примчались в больницу за десять минут до его прилёта. Она бегала по приёмному покою, не находя места. Уилсон разговаривал с травматологами, требуя сразу передать дело в первую очередь. — Я не могу ждать! — кричала Кадди. — Он там, а я здесь! — Он сейчас в операционной. Ты не поможешь, если сорвёшься. — А что поможет? Сидеть и смотреть на часы? — Да. Хауса привезли. Его лицо было в крови, но врачи сказали: «Травмы серьёзные, но совместимые с жизнью. Перелом рёбер, вывих левой руки, сотрясение мозга. Операция займёт несколько часов». Хаус очнулся на третьи сутки. Первое, что он увидел, — Уилсона, сидящего у кровати. Кадди стояла у окна. — Пациент? — прохрипел Хаус. — Тот, с судорогами. Он жив? — Жив, — сказал Уилсон. — Чейз ввёл ему иммуноглобулины по твоему протоколу. Состояние стабилизировалось. — Диагноз подтвердился? — Не знаю. Ты не доделал. Хаус попытался сесть — заныло всё тело. — Лежи, — велела Кадди, подходя. — У тебя рука в гипсе. Следующая неделя — постельный режим. — Неделя? Пациент умрёт за неделю. — Пациент жив. А ты чуть не умер. Она смотрела на него с холодной яростью, смешанной с облегчением. — Ты превысил скорость. Ты не надел защитную пластину. Ты поехал ночью по трассе, когда спать надо было. Ради работы. — Ради жизни человека. — А кто спасёт твою жизнь, когда ты разобьёшься вдребезги? — Вы. Вы же врачи, вроде. Она отвернулась, чтобы он не видел её слёз. Хаус не слушался врачей. Он заставлял Уилсона приносить анализы пациента, звонил Чейзу, требовал результаты биопсии. Медсёстры ругались, Кадди кричала, но он не останавливался. — Если я не найду диагноз сейчас, — говорил он Уилсону, — он умрёт, а я останусь калекой с чистой совестью. Это не вариант. — Ты уже калека. Рука не будет работать несколько недель. Нога болит сильнее обычного. — Нога болит всегда. Это не оправдание. Уилсон принёс историю болезни пациента. Хаус читал, перечитывал, строил гипотезы. — У него не аутоиммунное, — сказал он наконец. — Это паранеопластический синдром. Где-то есть маленькая опухоль, которую не видят на сканерах. Нужно искать нейроэндокринную. — У него нет симптомов рака. — Появятся через месяц, когда будет поздно. Ищите. Сделайте ПЭТ-КТ всего тела. Чейз сделал. Опухоль нашли — в поджелудочной железе, миллиметров пять, инсулинома. Удалили. Через два дня пациент пришёл в сознание. Хаусу сообщили по телефону. Он отключил звонок и посмотрел в потолок. — Сделал, — сказал он. — Сделал, — повторила Кадди, сидящая в кресле. — Ценой своей руки, головы и моего сна. — Рука заживет, а голове не вредно уже. Твой сон — восстановится. — А моё сердце? Когда ты лежал в операционной, я боялась, что оно остановится. Хаус поднял здоровую руку, поманил её. — Иди сюда. Она подошла, села на кровать. — Я не могу обещать, что не буду рисковать. Это моя работа. Но я могу обещать, что буду носить лучший шлем и ездить медленнее. — Ты не будешь ездить медленнее. — Буду. Посмотри на меня. Я в гипсе. Это хороший урок. — Ты уже получал урок двадцать лет назад. И что? — Тогда у меня не было вас. Теперь есть. Она поцеловала его в лоб. Не в губы — боялась задеть швы. Через две недели Хаус выписался. Рука ещё болела, но он уже мог писать и отдавать распоряжения. Эмми, увидев его с гипсом, испугалась, но он взял её здоровой рукой, посадил на колени. — Папа упал с мотоцикла, — объяснил он. — Не бери пример. — Бо-бо? — девочка ткнула пальцем в гипс. — Бо-бо, — согласился он. — Целую, — она чмокнула гипс. Кадди и Уилсон стояли в дверях. — Она тебя вылечит, — сказал Уилсон. — Конечно.. Уже дома они устроились на диване, телевизор показывал ночной канал, никто не смотрел. — Ты нужен нам живым, — сказала Кадди. — Обещаю, что постараюсь. — Не обещай. Просто помни. Было поздно, тихо, и Хаус знал, что через пару дней снова начнёт рваться на работу, снова будет рисковать, снова будет думать не о семье, а о диагнозах. Но сегодня — сегодня он был здесь. С ними. И этого было достаточно. Хотя бы на сегодня.