Ты — мой диагноз

Это началось с усталости. Кадди списывала на недосып, на стресс, на то, что Эмми плохо спала. Но когда она на полуслове забыла, о чём говорила с Уилсоном, и не смогла поднять левую руку выше плеча — Хаус забеспокоился. — Сделай МРТ головы, — сказал он. — У меня нет времени. Конференция, отчёты. — Лиза. — Грег, отстань. Через три дня она упала в обморок прямо в своём кабинете. Уилсон прибежал на крик медсестры, поднял её, привёз в неврологию. МРТ показало зону воспаления в базальных ганглиях. Спинномозговая пункция — повышение белка, лимфоцитоз. Редкая инфекция? Иммунная атака на мозг? Хаус перебирал варианты, но анализы не укладывались ни в один известный протокол. — Это может быть что-то новое, — сказал он консилиуму. — Или крайне редкое старое. Я возьму её случай на себя. — Вы не можете, — возразил Форман. — Это ваша жена. Медицинская этика запрещает лечить близких. — Плевать на этику. Я лучший диагност в этой больнице. Если я не возьмусь, она умрёт. Форман покосился на Кадди, которая лежала в палате, уже с трудом говоря. Она кивнула. — Я прошу разрешить доктору Хаусу вести мой случай. Комиссия, — прошептала она. — Соберите комиссию. Комиссия собралась через час. Кадди, бледная, с капельницей, с трудом ворочая языком, объяснила: «Я, Лиза Кадди, декан больницы, отдаю себе отчёт в рисках и прошу назначить доктора Грегори Хауса моим лечащим врачом. Я доверяю ему свою жизнь». Хаус стоял в дверях. Никто не возразил. Следующие две недели стали адом. Хаус не спал. Он забывал есть, забывал звонить домой, забывал, что у него есть дочь. Эмми полностью перешла на Уилсона — он кормил её, купал, водил в парк, укладывал спать. Каждую ночь он привозил девочку в больницу, чтобы та видела мать. Кадди уже не вставала, но улыбалась, когда Эмми лопотала что-то на своём детском языке. — Мама болеет, — объяснял Уилсон. — Но папа её вылечит. Папа лучший. — Папа, — соглашалась Эмми и тянула ручки к Хаусу. Тот брал её на несколько минут, прижимал к себе, шептал: «Скоро, мелкая. Скоро всё будет хорошо». И возвращался к анализам. Он проводил в лаборатории по восемнадцать часов. Он исключил десятки болезней: энцефалит, саркоидоз, туберкулёз, лимфому, ВИЧ, сифилис. Он проверял генетику, аутоантитела, паразитов. Всё было отрицательно. Кадди становилось хуже. Она начала галлюцинировать — видела людей, которых нет, говорила с ними. Потом перестала глотать. Пришлось вводить зонд. Уилсон приносил ему кофе, заставлял съедать бутерброд, следил, чтобы он не накачивался обезболивающими. Хаус не сопротивлялся — у него не было сил даже на это. — Ты убьёшь себя, — сказал Уилсон на десятый день. — Если она умрёт, я все равно убью себя. Так что разницы нет. — Есть Эмми. — Эмми будет с тобой. Ты хороший отец. — Не говори так. Ты нужен ей живой. — Я нужен ей больной? Я сейчас — пустое место. — Ты — её надежда. Хаус поднял голову. Глаза воспалённые, лицо серое. — Почему я не могу найти? Я нашёл бы для любого другого. А для неё — нет. — Потому что ты боишься. Страх мешает мыслить. — Я не боюсь. Я в ярости. — Тогда используй ярость, а не страх. На двенадцатый день Хаус просматривал анализы в третий раз подряд и вдруг остановился. Один показатель — уровень церулоплазмина — был на нижней границе нормы. Он пропустил это в первый раз, потому что значение было «почти нормальное». Но почти нормальное при такой клинической картине могло быть ключом. — Болезнь Вильсона, — прошептал он. Но болезнь Вильсона — нарушение обмена меди — проявляется в детстве или молодости. Кадди было за сорок. Однако он проверил — уровень меди в моче был повышен. Генетический тест показал гетерозиготную мутацию — не полную форму, а редкий вариант с поздним началом. — Она не могла заболеть в этом возрасте, — сказал Форман. — Описано всего несколько случаев. — Она необычная, — ответил Хаус. — Лечение — связывание меди, хелатотерапия. Начинаем немедленно. Через двое суток после начала лечения Кадди открыла глаза. Галлюцинации прекратились. Она попыталась улыбнуться. — Я жива? — Жива, — сказал Хаус, сидя у кровати, держа её за руку. — Жива, вопреки всем прогнозам. — Ты нашёл. — Я почти пропустил. Прости. — Не извиняйся. Ты спас меня. — Это моя работа. — Это твоя любовь. Она сжала его пальцы — слабо, но ощутимо. Через неделю Кадди перевели в обычную палату. Она уже сидела, ела сама, разговаривала с Эмми по видео. Уилсон привёз девочку в больницу, и она залезла к матери на кровать, обняла. — Мама болеет, но маме уже лучше. — Маме лучше, — повторила Эмми. Хаус стоял в дверях, опираясь на трость. Он похудел, осунулся, но глаза снова были живыми. — Что ты теперь думаешь о семейной жизни? — спросил Уилсон, подходя. — Что я не хочу больше таких экспериментов, — ответил Хаус. — Один раз спасти жену — достаточно. — А если я заболею? — Тогда я спасу тебя. В порядке живой очереди. — усмехнулся Хаус. Кадди позвала их обоих. Они подошли, встали рядом. — Я хочу вам сказать, — начала она. — Хаус. В эти дни я поняла, что твоя любовь — не в цветах и не в нежных словах. Она в том, что ты забываешь о себе, когда мне плохо. В том, что ты не спал две недели, не ел, не видел дочь. В том, что ты готов был убить любого, кто встал бы между тобой и моим диагнозом. — Это называется одержимость, — заметил Хаус. — Это называется любовь твоего формата. Уродливая, пугающая, но честная. И я принимаю её. Без условий. — Ну.. — Хаус собирался язвить. — Хаус, зат-кнись. — перебил его Уилсон. Кадди засмеялась — впервые за много дней. Эмми захлопала в ладоши. — Мама смеётся! — Мама смеётся, потому что папа дурак. Хаус лишь театрально закатил глаза. — Воля у тебя железная. — похвалил его Уилсон. — У меня кроме воли больше ничего железного нет. Они пошли в кафетерий пить кофе. Рутинно, буднично, как будто ничего не случилось. Но случилось. Кадди выжила. Хаус понял, что любит её не меньше, чем одержимость диагнозами. Просто по-другому. И этого было достаточно.