Крыса и Кролик

Это был какой-то кошмар. Этого не могло произойти на самом деле, не с ними. Матушка скончалась через два года. Ни кто не был удивлён таким исходом, сестра императрицы ни разу не покидала комнаты за все время, что провела во дворце. Его любимая матушка так сильно исхудала за последние месяцы, что у неё не было сил даже встать с постели, что бы обнять Ци Жуна. Мальчик сам залазил к ней на кровать, что бы лёжа рядом, читать в слух сказки. Матушка так его любила, так боялась потерять, что запрещала Ци Жуну покидать себя более, чем на несколько часов. Матушка просила быть с ней рядом как можно дольше. Матушка душила его своей заботой так сильно, что хотелось сбежать. Но когда ночью Ци Жун проснулся в холодных объятиях, ему было уже всё равно: пусть душит, пусть никуда не отпускает... «Только не умирай, матушка..!» На рассвете, едва пропели петухи, явился геомант. Маленький князь практически ничего не помнил из того, что тот говорил. Что-то про восьмой день десятой луны, усыпальницу и рождённых под знаком Курицы, Змеи и Дракона. Ци Жун родился в год Крысы. Похороны были скромными. Усопшую накрыли бумажным покрывалом, в воздухе летали запахи благовоний. Ци Жуну доверили возжигать жертвенную бумагу. На правах сына, ему предложили смежить ей веки. Он не смог. На третий день после кончины матушки состоялась церемония положения во гроб, на которую пришли только император, императрица и Ци Жун. Были приглашены пара монахов. После всех ретуалов, гроб стали забивать гвоздями. Се Лянь так и не пришёл. Через три недели после смерти состоялся вынос тела. Всё это время мальчик словно был в оцепенении. Он почти не ел; не мог нормально спать, просыпаясь от кошмаров, в которых матушка звала его к себе. Ци Жун превратился в тень себя прежнего. Ни на минуту не забывая наставления шицзе, он следовал им все два года разлуки. Но больше смысла в этом не было. Матушки больше не было. Не было и пышной процессии, где участвовали бы артисты, изображавшие различных духов, разгоняющих нечисть. В скромном паланкине вынесли гроб и душу. На кладбище его не пустили, княжество было слишком далеко, что бы везти туда ребенка. Её хоронили не как аристократку, пропуская важнейшие этапы, необходимые для того, что бы душа упокоилась с миром. Вскоре мальчик закрылся в её комнате, совсем отказываясь от еды. Слушать перешептывания прислуги стало просто невыносимо. Ничего хорошего ни про него, ни про матушку сказать не могли. Матушке даже табличка не полагалась. Комнату убрали и проветрили сразу после похорон. Запах болезни, запах матушки - всё пропало. Словно её и не было. Был ли хоть один человек, который бы любил его так же сильно, как матушка? Существует ли шицзе на самом деле, или Ци Жун её выдумал, что бы не сойти с ума от одиночества? Он подтянул колени ещё ближе груди, стараясь занимать как можно меньше пространства. Страшно. Страшно. Страшно. Страшно. Страшно. И одиноко. Как же ему одиноко!

***

Ван Дзывэнь прибыла во дворец по приказу императора ровно через четыре дня. Обеспокоенная состоянием племянника, императрица выяснила через Се Ляня, что у сына её горячо любимой сестры всё же были друзья. Девочка ей сразу понравилась: скромная и почтительная. Не красавица, но было в ней что-то цепляющее. Большие серые глаза, смотрящие со всей серьёзностью, и волосы цвета вороньего крыла, богато украшенные заколками. Незамедлительно проводив её к комнате, императрица удалилась, оставив всё на плечи десятилетнего ребёнка. Ван Дзывэнь неуверенно постучала в дверь. Молчание было ей ответом. Что делать в такой ситуации было не ясно. Будучи старшей дочерью барона Джонфень, она получала лучше образование, доступное девушкам. Этикет, музицирование, чтение стихов. Всё то, что необходимо для становления невестой принца. Узнав от сына об инциденте на горе, о том, что с ней заговорил Дянься, отец практически запер её в имении, без возможности даже связаться с этим ребёнком. Помнит ли он её? - А-Жун, это я. Шицзе, - подобрать нужные слова так сложно, учитель литературы будет ей не доволен, если узнает. Учитель по этикету тоже. Устав стоять Ван Дзывэнь сползла вниз по двери, опираясь на неё затылком, - А-Жун... В мире жизнь человека       не имеет корней глубоких.       Упорхнет она, словно       над дорогой легкая пыль.       И развеется всюду,       вслед за ветром, кружась, умчится... Она резко замолчала на полуслове. Не самый подходящий цзюэцзю. Однако, спустя какое-то время, с другой стороны двери послышался тихий голос, словно его обладателю было больно говорить:     В жизни время расцвета       никогда не приходит снова,       Да и в день тот же самый       трудно дважды взойти заре.       Не теряя мгновенья,       вдохновим же себя усердьем... Раздался сухой кашель. Большая часть стихотворения была пропущена, но это не имело значения - ей ответили. Раздался щелчок, сквозь узкую щель на неё посмотрели слегка одичалые зелёные глаза. Лицо было практически невозможно разглядеть из-за полумрака, царившего в комнате. Резво встав и вставив ногу в проход, что бы не дать князю Сяоцзин передумать, девочка постаралась сделать лицо как можно более мягким и доброжелательным. Видимо это сработало, ребёнок кинулся к ней в объятия, повторяя что-то похожее на «шицзе» и «ты правда здесь?». Сердце от этого защемило. Как она теперь сможет оставить его одного? Так доверительно жмущегося к ней, такого потерянного... Он стал выше и немного тяжелее, не смотря на голодовку. Не выдержав такого напора, Ван Дзывэнь упала на пол вместе с Ци Жуном, больно стукнувшись локтями и спиной, но не выпустила князя Сяоцзин из рук. Тот попытался сразу же встать, но она притянула его ещё ближе. От скопившейся за годы разлуки печали, они плакали лёжа прямо на полу, переплетаясь всеми конечностями. Отец, что готовил дочь к выгодному для семьи замужеству, жёстко наказывающий за любое не повиновение. Матушка, что прикипела к сыну только в последние месяцы жизни. Одинокие и потерянные, они искали утешение друг в друге. Была ли эта встреча спланированна небесами? Уткнувшись носом в макушку Ци Жуна, девочка пробормотала: - Никто не стоит твоих слез, и тот, кто стоит, не заставит тебя плакать... Почти забытый запах персика вновь окружал Ци Жуна. С трудом поднявшись, приддерживаемый девичьими руками, он добрался до постели. Ван Дзывэнь попыталась отстраниться, что бы позвать прислугу, но мальчик упрямо не хотел её отпускать. Тогда девочка вытащила из волос шпильку и вложила ему в руку, как обещание вернуться. Ци Жун уснул, сжимая заколку с изображением кролика в ладонях. *** Ван Дзывэнь продолжила посещать императорский дворец, под предлогом встреч с наследным принцем Се Лянем. С Дянься за это время она пересекалась всего пару раз, неизменно вежливо приветствуя его, но при этом стараясь как можно быстрее откланяться. Мальчик тоже старался быть дружелюбным, но, честно говоря, забывал о её существовании сразу, стоило ей покинуть его общество. Ни один из них не был заинтересован в общении, однако родители обоих детей видели в этих вежливых расшаркиваниях что-то большее. Впрочем, Ван Дзывэнь это не сильно волновало. Она знала к чему её готовил отец, и пользовалась его доверием. Ни какой невестой кронпринца ей всё равно не стать, не дочери барона. Надежды отца поднять положение семьи через её брак начинали казаться смешными. Но всё это было не важно. Ци Жун шёл на поправку. Он снова начал нормально питаться, и даже выходил с ней в сад погулять. Сложнее стало, когда траур был снят. Обещавшая сестре присмотреть за племянником императрица стала устраивать «званные ужины» раз в неделю, где Ван Дзывэнь сажали между двумя мальчиками. Идеальная осанка, знание этикета и умение поддержать светскую беседу, этого было не достаточно, что бы впечатлить императора. Кто-то другой на её месте старался бы усерднее, желая стать вхожей во дворец. Но наконец найдя ключ от золотой клетки, в которой её заперли родители, Ван Дзывэнь была не намерена променять обретенную свободу на более дорогую клетку. Императрице и главе рода Джонфень казалось, что у девочки и принца сложились довольно близкие отношения спустя чуть больше года знакомства, но их сложно было назвать даже приятелями. Они общались, если была необходимость, и уважали личное пространство друг друга, никогда не соприкасаясь даже тканью одежд, в то время как с князем Сяоцзин, Ван Дзывэнь иной раз засыпала в одной постели, после очередного срыва, которые преследовали его со дня кончины матушки. Но если взрослые предпочитали сидеть в колодце и наблюдать небо, то разве можно было их переубедить?

***

Покинуть дворец было не легко. Оказавшись за воротами, Ван Дзывэнь шла прижавшись к стене как можно ближе, словно пытаясь слиться с ней воедино. Было страшно вот так впервые идти совершено одной, без мужчины-сопровождающего. Но у её милого А-Жуна вновь поднялась температура. Он часто болел последнее время, но редко когда о чём-то просил в такие моменты. Ци Жун вообще никогда ни о чем не просил, с тихой благодарностью принимая подарки, краснея до корней волос. Точнее, только учился принимать, ведь до этого мальчика особо ни кто не баловал. Не совсем уверенная в том, что ему может понравится, Ван Дзывэнь приносила ему сладости и фрукты, ленточки и заколки. А-Жуну нравилось, когда шидзе делала ему причёски, пусть и девчачьи. Сегодняшняя вылазка не была запланирована, точнее девочка планировала как-нибудь сбежать в город, но чуть позже, когда научится себя защищать. Сейчас же из «оружия» у неё были лишь дорогая заколка в волосах и чернильница, которую она стащила из дома. Проблема так же состояла в том, что у неё совсем не было денег. Родители Ван Дзывэнь считали, что их дети могут получить всё, что захотят, стоит лишь попросить об этом. Если ты не покидаешь стен дома, то и золото тебе ни к чему. Оглянувшись по сторонам, Ван Дзывэнь заметила, что за ней наблюдают. И делают это не так, как стражи во дворце, а с нескрываемой алчностью во взгляде. По спине прошёлся холодок. Побыстрее свернув на соседнюю улицу, девочка побежала. Позади послышался топот нескольких пар ног. Стремительно нырнув в какую-то неприметную чайную, девочка скрылась за стойкой, отделявшую кухню от общей залы, и прижалась к ней спиной, ладошкой закрыв рот, в попытках перекрыть громкое сбившиеся от короткого забега дыхание. В груди болело так, что к глазам подступили слезы. Не предназначеные для долгих прогулок туфли натерли стопы, что ступить было больно. Если они её найдут, то она просто не сможет убежать. Отец был прав, не стоит девушкам выходить из дома. Мир страшный и опастный. Ни кто не поможет. К горлу подкатила тошнота, вынуждая Ван Дзывэнь согнуться пополам, что бы подавить желание опустошить желудок. Взгляд упёрся в чьи-то поношенные туфли. С содроганием скользнув глазами выше, девочка увидела прямо перед собой человека, лет шестидесяти - шестидесяти пяти. Он опирался на клюку, волосы, собранные в жидкую косу, были покрыты платком. Одежда его была скромной, но если сильно присматриваться, то можно было заметить искусно сделанные заплатки. Это конец, поняла Ван Дзывэнь. «Это конец», подумала она повторно, когда в чайную зашла группа людей, обсуждающих куда могла деться эта «малявка». Дед посмотрел сначала на неё, потом на новоприбывших посетителей, и снова на девочку. Усмехнувшись, он подмигнул беглянке, обошёл стойку и вежливо поприветствовал гостей, с трудом сгибая спину, но так и не дождавшись от них ответной любезности. На вопрос видел ли он «богато ряжанную девченку», старик ответил отрицательно и предложил им чаю. Трое мужчин, как успела отметить про себя Ван Дзывэнь, были этим крайне не довольны, если опустить всю ругань, которую ей довелось услышать. Сплюнув прямо на пол, они удалились. Хозяин чайной неспешно направился к девочке, каждому его шагу эхом вторила трость, ритмично постукивая о пол. - Вам не стоит бояться, маленькая госпожа. Этой гуньян ничего не угражает в моём скромном доме, - он улыбнулся девочке, смеющиеся глаза тут-же спрятались за морщинками. Было забавно наблюдать, как она на дрожащих ногах, встаёт и отряхивается, пытаясь привести свою одежду в порядок, в то время как руки её не особо слушались. Другой ребёнок бы сразу кинулся благодарить или наутёк, смешная, приличия блюдет. Ван Дзывэнь наконец взяла в себя в руки и поклонилась. Доверия этому человеку пока что мало, однако он ее не выдал, стоит попытаться разойтись миром. - Лао-жэнь-цзя, примите благодарность за помощь этой ничтожной, - девочка попробовала новое слово на вкус. До этого ей никогда не приходилось так себя называть. Не понравилось. Она выпрямилась и посмотрела на хозяина уже без страха, даже с каким-то упрямством, продолжая сохранять вежливый тон - но Вы ошиблись, я не госпожа. Живу на окраине, к вам же, не иначе, по случаю занесло. Слухи ходят, что у Вас подают чудесный чай, какой во всей округе не сыскать. - Если ты из деревенских, то я тогда сам Владыка Небес, - старик беззлобно усмехнулся, - наряди тебя в лохмотья, всё равно видно, что госпожа. Дети, которые росли в бедности так не смотрят, и уж тем более разговаривают не так ладно. Поверил бы, да только врешь не складно. Хоть бы золото с себя сняла, а то блестишь как роса по утру. Он говорил с Ван Дзывэнь используя в обращении «ты» и избегая сложных конструкций, но каким-то образом это не звучало оскорбительно, скорее как снисхождение к ребёнку. Через четыре месяца ей должно было исполниться тринадцать, но высокий рост и обычно сдержанное выражение лица придавало девочке вид особы лет четырнадцати - пятнадцати. Но по не слишком хорошо прикрытой улыбке старика было видно, что он еле сдерживается, что бы не назвать её «Гуайгуай». Нелепость. «Я давно уже не ребёнок», - подумала Ван Дзывэнь, - «была ли я им когда-нибудь?», - пронеслась мысль следом. Ответственность за сохранение чести семьи тяжелым грузом легла на её плечи с детства. Отец ждал наследника, как стылая земля ждёт первого снега. Рождение дочери стало для него большим разочарованием. Молочное имя «Джаодинэр» было дано ей, да бы Боги услышали об его отчаянном желании иметь сына. И даже второе имя включало в себя иероглиф «он», не скрывая отношения отца к старшей дочери. Молчание стало затягиваться. Хозяин чайной прервал его покашливанием, которым, скорее всего, замаскировал очередной смешок. - Впрочем, это не важно. Раз уж юная госпожа так нахваливает мой чай, то я просто обязан её угостить. И всё же, что потребовалось этой гуньян в столь скверном месте, как Шеджедао?