Глава 12: Капитуляция

Дождь бьет по стеклам такси крупными каплями, размывая мир за окном и усиливая всё еще бушующее напряжение. Как миниатюрные военные барабаны, они идеально подходят для этой битвы на истощение. Сукуна проводит тяжелой рукой по ее обнаженной спине, несомненно, пытаясь заставить девушку вспотеть, а другой рукой стаскивает с нее колготки, его ногти впиваются в кожу, пока она не начинает дергаться. В отместку она трогает легкие шрамы, покрывающие поверхность его руки, наклоняясь к нему под идеальным углом, чтобы мягко дышать ему в шею. Время от времени он вознаграждает ее дрожью. В зеркало заднего вида может показаться, что они - настоящая пара, наслаждающаяся обществом друг друга во время невинной ночной прогулки, возможно, на той стадии отношений, когда оба слишком назойливы и навязчивы. Вряд ли водитель догадается о кипящей ярости, которая всё еще скрыта под кожей, едва сдерживаемая и рвущаяся наружу. - Мне всегда было любопытно, что ты натворила, чтобы заслужить это, - шепчет он. Его ногти нежно царапают нежную кожу ее спины - угроза, требующая честности. - Знаешь. Когда ты еще ползала у меня в ногах, пытаясь сделать меня счастливым. О, он, должно быть, разозлился, если возвращается к этим старым воспоминаниям. Не важно, ей нечего стыдиться на данный момент. Она справилась так, как сумела, и после сегодняшнего вечера ей всё равно нечего будет терять. - Раньше я притворялась, что ты мой тайный парень, - шепчет она в ответ, проводя острым носком каблука вверх и вниз по его лодыжке. - Раньше я притворялась, что это наш маленький секрет, и мы просто тайком встречались. Он воркует, будто это его развлекает, но нетерпеливое постукивание пальцами по ее спине свидетельствует об обратном. - Ха. Это на самом деле довольно сексуально. И да, так оно и было на самом деле.

***

Подъем на лифте в его квартиру дает возможность, хотя ни у кого не хватает скромности воспользоваться ею. Вместо этого они стоят рядом друг с другом в центре, руки по швам. - Жаль, что тебе рано или поздно придется их снять, - он указывает на ее колготки. Девушка замечает, что этим вечером он зациклен на них. - Ты прав, - она демонстративно снимает туфли, задирая платье ровно настолько, насколько это необходимо, чтобы можно было просунуть палец за пояс и спустить их вниз по ногам. Она не торопится, открывая себя дюйм за дюймом. Сняв колготки, она кладет их в сумочку и возвращается (с некоторым дискомфортом) на каблуки. Сукуна ничего не говорит во время этого импровизированного стриптиза, но она видит его отражение в зеркале и с ухмылкой наблюдает, как он закатывает глаза. Площадь его квартиры, если бы она нашла время подумать об этом, в точности соответствовала бы ее представлению. Она, безусловно, красивая, роскошная и чистая, но в то же время пустынная. Она обставлена, пусть и скудно, с использованием холодного металла и темной кожи, которые доминируют в большинстве предметов, которые можно увидеть на кухне и в гостиной. Самое вопиющее - это жалкое подобие дивана, который он оставил у дальней стены в углу, если это вообще можно так назвать. Сиденье расположено под острым углом почти в девяносто градусов, а подушка тонкая и жесткая, изготовлена из черной кожи со светоотражающими элементами, которая выглядит скорее мучительно твердой, чем удобной. Сама дальняя стена, похоже, сплошь состоит из окон, совсем как в его старом гостиничном номере, задрапированном темными шторами. Под ним сверкает спящий город, и единственным, что еще напоминает о чем-то сентиментальном и красочном, является свадебное приглашение, которое всё еще прикреплено к его холодильнику, - сегодняшняя дата красиво и ярко выделена неоново-розовым цветом. - Несомненно, здесь живет холостяк, - говорит она, задерживаясь на кухне и кладя сумочку на один из барных стульев у островка. - Этот диван просто ужасен. Сукуна прослеживает за ее взглядом, прежде чем направиться туда, где, по всей видимости, находится его спальня. - Я знаю. Подарок на новоселье от Тоджи, хотя я уверен, что он просто избавлялся от последнего оставшегося от Дзенин хлама. В любом случае, это не твоя забота. Отрывисто. Вызов, который в нем звучит, вызывает у нее кислую улыбку, но когда она заходит за ним и замечает картину, висящую в его спальне, это быстро превращается в нечто большее… чувство сожаления. Его спальня примерно такая же пустая, как и все остальное пространство, но цвета в ней менее резкие, больше нежных кремовых тонов, темного дерева и пыльно-серых оттенков простыней. Однако, что выделяет его, так это гигантское произведение искусства в рамке по центру над изголовьем его кровати; старинная картина тушью, в которой девушка узнает одну из своих работ, из коллекции, которую она создала много лет назад и которую купил Урауме в день открытия. Она внимательно смотрит на нее, внезапно почувствовав усталость, и отводит глаза, прежде чем Сукуна успевает заметить. Он поворачивается к ней, стоя в центре комнаты, и подзывает к себе. Он уже снял пиджак и галстук, его ремень невинно лежит в стороне на кровати. Он уже ухмыляется, когда касается ее. Два пальца, одно легкое движение, и платье сваливается на пол, а ее тело впервые за много лет предстает перед ним почти целиком. - При свете ты выглядишь лучше, - размышляет он. - Давай посмотрим, насколько ты изменилась. Он не ласков, когда лапает ее, хватая и оттягивая плоть холодными руками. Он поворачивает ее лицо под любым углом, проводит ладонями по рукам и щиплет за бока. Он прижимает ее груди к своей груди, когда проводит ладонями по бедрам, слегка похлопывая по одному из них. - Здесь ты стала толще, должно быть, хорошо питаешься, - он прижимается лицом к ее шее, глубоко вдыхая, пока девушка краснеет. Она не может сказать наверняка, но он наблюдает за ней через зеркало в конце своей комнаты, плотоядно наблюдая сквозь тяжелые веки за тем, как его пальцы оставляют вмятины на мягкой плоти. - Мне это нравится. Он заканчивает свою оценку крепким, унизительным шлепком по щеке. - Такая же мягкая, как всегда. Его ухмылка исчезает. - А теперь ложись на кровать. Тон его требования не оставляет выбора. Она забирается на его кровать, восхищаясь мягкостью его простыней, полная решимости оставаться непокорной, поскольку подчиняется исключительно для собственного удовольствия. Она ложится на кровать и подушки, и он медленно скользит по ней, дразняще касаясь губами линии подбородка и места, где бьется пульс. - Помнишь, что ты делала, когда мы в последний раз были в такой позе? Она, конечно, всё это помнит, особенно его дерзость. - Возможно. Он поднимает руку к ее лицу, и она вздрагивает, ожидая еще одной пощечины, только для того, чтобы прикрыть веки, когда вместо этого он скользит по ее шее и груди, покрывая нежными поцелуями кожу с противоположной стороны, путешествуя вдоль горла и вокруг ключицы. Он продолжает свою пытку, опускаясь к груди, и его нежность кажется мучительной, слишком мягкой для его истинных намерений. Время от времени он прижимается бедрами к ее бедру, рассеянно толкаясь в нее. Кажется, он намерен сделать это без предварительных ласк. - Забыл, как красиво ты выглядела, когда делала то, что я тебе говорил, - бормочет он, касаясь ее кожи. Его дыхание пропитано запахом дорогого алкоголя. - Ты, должно быть, уже очень хочешь этого, да? Учитывая, как ты обливала меня слюнями на свадьбе и всё такое. - О, да? - Она дрожит против своей воли, когда его язык скользит по животу. - Ты тот, кто был инициатором с самого начала. - Опять это? - Тянет он, сбрасывая ее нижнее белье на пол, когда оно преграждает ему путь. Он низко наклоняется, проводя носом по внутренней части ее бедра. Двумя пальцами он растягивает ее складочки по обе стороны, расправляя, и влага прилипает к бокам, когда она сжимается, чувствуя прикосновение прохладного воздуха. Она слышит, как он вздыхает. - Не будь слишком самоуверенным, - предупреждает она, когда на его лице появляется улыбка. - Это всё в прошлом. - Я припоминаю, что “прошлое” - это тоже моя заслуга. - Как и то, что ты привел меня обратно в твою квартиру. - Потому что ты не можешь оставить всё как есть, - одна из его рук скользит по ее боку к груди, оставляя после себя мурашки, и это похоже на попытку заставить замолчать. Несмотря ни на что, она выгибается в его объятиях, крепко сжимая его запястье, чтобы убедиться, что оно никуда не денется. Сукуна хмыкает, глядя на девушку с весельем и толикой злобы. - Тогда, может, мы уладим это? - Спрашивает он, озорно проводя большим пальцем по ее соску. - Мм... Как мы это уладим? Он не отвечает, но это и не обязательно. Он сползает пониже на кровати, устраиваясь между ее ног, его глаза жмурятся от ухмылки и сверкают чем-то озорным. Осознание приходит на секунду позже, чем нужно, когда он обхватывает ртом ее нежные складки и усердно сосет. Внезапная стимуляция после стольких часов, проведенных в напряжении, заставляет ее застонать, бедра приподнимаются сами по себе, чтобы еще сильнее прижаться к его языку. Он стонет от этого вкуса, прижимает ее к себе и отстраняется, и его щеки покрываются румянцем. - Нужно просто сдаться, - хвалит он, и веки его тяжелеют от свирепого взгляда. - Мы оба знаем, что нет смысла бороться со мной. Она стонет, разрываясь между ненавистью к нему за его высокомерие и за то, что он остановился. Он прав в том, что она в отчаянии, что нуждается в этом больше, чем хочет. И ее врожденная склонность делать так, как он говорит, потому что и его похвала, и наказание в любом случае кажутся раем, но она не хочет попасть в эту ловушку так быстро, забывая, что ему тоже следует уяснить кое-что. Прошло много времени с тех пор, как она чувствовала, что у нее есть свобода дергать, царапать и кусать, почти терзать кого-то ради собственного удовольствия, но, как всегда, это приходит так же естественно, как дышать, когда она чувствует себя в безопасности. Она дергает его за волосы у корней, сильнее, чем обычно, теперь, когда знает, как сильно ему это нравится. Он хмыкает, хмуря брови, и двигает бедрами. Она обхватывает одной ногой его спину, чтобы удержать, а другой упирается в его бедро, подталкивая, в темпе, который соперничает с его собственным в ее постоянно скользком влагалище. - Боже... - задыхается он, отрываясь от нее ненадолго, чтобы крепко прижаться, глаза закатываются, прежде чем снова сфокусироваться на девушке, сверкая расширенными зрачками. Он возбуждает ее с не менее мучительной скоростью, прижимаясь носом к клитору, пока его язык поглощает ее. Она выгибается на кровати, извивается, прижимаясь бедрами к его рту круговыми движениями, отчаянно цепляясь за любое подобие здравомыслия. Его голова так глубоко зарыта в ее бедрах, что даже не понятно, как он дышит. - Блять, - скулит она, когда его ногти крепко впиваются в нее. В отместку она царапает его кожу головы, и он чуть ли не рычит - это настолько божественное ощущение от прикосновения к ее натруженному клитору, что она начинает извиваться, обхватывая его голову бедрами и сильно сжимая, пока это не опрокидывает ее через край. Прошло слишком много времени с тех пор, как она испытывала оргазм, подобный тому, который он дарит; вырванный из ее тела нечестивыми способами, дрожь, состоящая из равных частей враждебности и благоговения, которая проходит по каждой конечности, пока она не кончает на него - будь то его пальцы, или его язык, или его член - и ее вынужденная капитуляция возбуждает его не меньше, чем любое физическое ощущение, потому что, когда дело доходит до нее, он всегда стремится к чему-то большему, чем просто оргазм. Ее кульминация наступает стремительно, разрывая изнутри. Каждая конечность дрожит, каждый мускул напрягается. Она вскрикивает, когда кончает, это предсмертный хрип. - Ты звучала так, словно тебе это было нужно, - естественно, поддразнивает он после этого, самоуверенный, но ошеломленный теперь, когда он, наконец, добился ее вечно ускользающей покорности, бессловесного признания, что он нужен ей больше, чем она ему. Не обращая внимания на его собственное красное лицо, покрытое слизью и слюной, или на его вздымающуюся грудь, или на мокрое пятно на его боксерах, куда он кончил, сам того не осознавая. - Думаю, мы оба так думали, - парирует она в ответ, и он, проследив за ее взглядом, садится на корточки, плечи его опускаются. Она дает ему время посердиться, чтобы изучить его, наконец-то получив возможность после стольких лет. Честно говоря, он не очень изменился. Он по-прежнему в хорошей форме, всё такой же слегка нервный, с темным лаком на ногтях и изогнутыми татуировками, которые теперь блестят под тонкой пленкой пота. Его голова запрокидывается к потолку, обнажая крепкие мышцы шеи с натянутыми сухожилиями. Девушке кажется, что в своем позоре он всё еще выглядит благочестивым, как нечто падшее, проклинающее небеса. Однако его бедра особенно выпуклы, и она жалеет, что так и не смогла прокатиться на одном из них. - Значит, это я получила по заслугам, а? - Отъебись, - он пыхтит и отдувается, прежде чем лечь рядом с ней на кровать и с глухим стуком рухнуть на подушки. - Просто дай мне минутку. Ты застала меня врасплох, задушив своими ногами. Они молчат, восстанавливаясь, довольные или, по крайней мере, что-то в этом роде, в тишине, оба полностью осознавая, что ни один из них не хочет, чтобы последняя совместная ночь закончилась вот так. Это довольно забавно - раньше она тратила столько времени, выпрашивая возможность побыть с ним наедине, чтобы не беспокоиться о чужих взглядах или о том, что будет так громко себя вести, что разбудит своих друзей, а теперь, когда это случилось, она даже не знает, что с этим делать. Она просто ложится на спину и дрожит, чувствуя холод без тепла его тела. - Мне холодно, - заявляет она. - Это очень плохо, - немедленно приходит его ответ. Он позволяет ей немного помучиться, прежде чем неловко перекатиться на другой бок, закинув одну руку девушке за голову и перекинув ногу через ее бок, его тело такое большое, что почти полностью обхватывает ее. Этого достаточно, чтобы успокоить озноб, и дает ему возможность в любой момент прижаться своей медленно растущей эрекцией к ее бедру. - Я надеялся, что смогу, по крайней мере, снова увидеть, как ты плачешь сегодня вечером, - шепчет он ей на ухо. В его голосе звучит неподдельное разочарование. - Ты такой садист. - Неужели. А ты, похоже, действительно ненавидишь себя. - Определенно, раз последовала за тобой сюда. - Оу, - но он только посмеивается над такой жестокостью. - Не волнуйся, малышка. В конце концов, я вытру эти милые слезинки.

***

Тишина окутывает их, как туман, заглушая внешние звуки, пока не остаются только шевелящиеся тела и дыхание. Кажется, что это было бы хорошо, если бы не было так тревожно. Если бы невидимый таймер, висящий над головой, не тикал так громко. - А как же ты? - Набирается смелости спросить она, и голос звучит неприятно громко среди тишины. - О чем ты думал тогда, когда затевал всё это? Сукуна вздыхает, и теплое дыхание овевает ее ключицу. - Мне просто было скучно, вот и всё. А ты была чем-то новым. Это ответ, которого она ожидала, но почему-то не тот, на который надеялась. У нее внутри возникает раздражающий комок, и она жалеет, что вообще спросила. Однако, на удивление, Сукуна еще не закончил. - Как бы то ни было, это было не то, что я хотел. Я просто подумал, что ты симпатичная. И милая. Не буду притворяться, что у меня были добрые намерения, но я никогда не думал, что так увлекусь. Я никогда не думал, что в конечном итоге втяну тебя во всё это.… - Значит, ты способен говорить об этом, - щебечет она ему в ответ, хотя в этом нет ничего обидного. На самом деле она просто пытается дать себе больше времени, чтобы переварить всё, что он сказал, но, вероятно, уже пора бы это понять. Он никак не мог успокоиться. - И ты всегда так стремишься всё обсудить? Как думаешь, нам стоит проводить наши небольшие сеансы терапии, пока ты сидишь на коленях у сэнсэя? Она раздражается из-за того, насколько мелочен он в данный момент. - Я сделала это только потому, что ты был жесток... - Я пытался быть хорошим, - тихо шипит он, звуча жалко даже для его собственных ушей. - Я пытался дать тебе выход. Он подтягивается и закидывает ногу ей на талию, без предупреждения забираясь на ее грудь, нижнее белье приподнимается, он снова наполовину возбужден. Он продвигается вперед, пока не оказывается на коленях над ее грудиной, и опускает руку вниз, чтобы потереться через боксеры прямо. Его длина такая же, какой она ее помнит, и эта новая точка обзора еще больше удручает. Хотя у нее до сих пор слюнки текут от этого зрелища. - Но, конечно, ты слишком влюблена и глупа, чтобы понять это. “Влюблена” обжигает, как свежее вино. Почему-то она чувствует себя комфортно под его тяжестью, даже когда он чуть не душит, откидываясь назад на этих прекрасных бедрах. Он снимает с себя нижнее белье быстрыми, резкими толчками, и его член возвращается к жизни прямо перед ее лицом. Он вздыхает от облегчения, а затем шипит сквозь зубы. Его язык пробегает по ним, когда он прижимает выпуклую головку члена к ее губе. - Лучше не сдавайся, как в прошлый раз. - Я не буду, - отвечает она, слишком очарованная этим зрелищем, скользя языком по его кончику, прямо вокруг пирсинга, и слова звучат почти как угроза. Он слегка откидывает голову назад, морща нос в оправданном оскале. - Вот и всё. Покажи папочке свою преданность. Он вторгается в ее рот и проникает в горло одним сильным толчком, ее слюна смешивается с остатками его спермы, когда нижняя часть его члена скользит по языку. На мгновение он удерживает ее, прижимаясь яйцами к губе, в то время как его вес перемещается вперед, прежде чем внезапно выйти из нее ровно на столько, чтобы выдавить громкое “блять”, и снова погрузиться, снова и снова глубокими, жестокими толчками. Она изо всех сил старается не подавиться, и он проникает в ее горло с пугающей (хотя и захватывающей) эффективностью. - О-о-о, как же я скучал по этому, - стонет он, и голос его дрожит под нежными тисками ее горла. От этого звука у нее поджимаются пальцы на ногах, и она страстно втягивает в себя воздух, пытаясь добиться большего. Когда он забывается, его вес всё ближе прижимается к ее шее, заставляя ее задыхаться, но, по крайней мере, это вызывает у него еще один душераздирающий стон. - Ммм, черт возьми, да. Вот так. Он обхватывает ее голову одной рукой, а другой крепко сжимает волосы. Он пульсирует внутри ее рта, мышцы живота сильно сжимаются в тандеме. - Ты изголодавшаяся по члену штучка. Как мило. С другими секс был бы сладким, как жимолость, и приятным, и она бы вовлекла их в то, что ей нравится, с отработанной эффективностью. С Сукуной это безобразно, по-звериному грубо, два зверя, вовлеченные в брачный ритуал, гораздо более жестокий, чем нежный. Но его вкус, его пот и разочарование всё еще просачиваются сквозь поры - она хватается за это, как за спасательный круг, языком и клыками, отчаянно пытаясь не умереть с голоду, так же как и удержаться на плаву. Потому что он утопит ее в этом, если она ему позволит. Его двигающиеся бедра становятся всё более напряженными, его вес теперь угрожает раздавить. Град похвал и оскорблений, который он обрушивает на нее, сопровождается удушением, пока она не превращается в месиво из взвинченных нервов и избытка дофамина. Кажется, что ее собственная челюсть заклинит, ногти впиваются в крепкие мышцы, но она упорствует, как будто это привилегия, слишком опьяненная им. - Никто не трахает себя мной только для того, чтобы доставить мне такое удовольствие, как ты, ты это знаешь? - Он насмехается, протягивая руку назад, чтобы провести пальцами по липким складкам ее всё еще пульсирующей пизды, и даже это кажется ошеломляюще приятным. Он снова проводит ими по ее животу, по нежной коже лона. - Я сейчас… блять, да… и для тебя это тоже будет стоить того. Тебе будет так хорошо, что, бьюсь об заклад, ты просто умрешь. Черт, она тоже так думает. Он проводит большим пальцем по ее подбородку, что немного успокаивает после его неглубоких толчков. - Жаль, что я не могу поцеловать тебя в лоб под этим углом, такая уж ты избалованная девчонка. Его длина напрягается возле нее, чем сильнее она его возбуждает, пока она не начинает скулить, возбужденная удушьем, и только тогда он выходит из нее, падая обратно на грудь, когда его член и его слюна ударяются о ее лицо. Он стонет низко и прерывисто, твердый член дергается. Он прижимает девушку к кровати за волосы, когда она хитро пытается довести начатое до конца. - Не-а. Ты еще этого не заслужила. Он думает, что наконец-то понял, почему ее отсутствие причиняет ему такую боль, и это связано не столько с тем, что она делает для него, сколько с тем, что он делает для нее, или, по крайней мере, пытается делать. Потому что, да, ему нравится, когда она плачет, но только потому, что он знает, что это будет значить позже - когда он будет вести ее по неспокойным водам, пока благополучно не доставит на берег, а она будет крепко прижиматься к нему, пока он будет успокаивать. Одинокий поцелуй в щеку в знак извинения за содеянное и обещание, что он сделает это снова. Он наклоняется для поцелуя, а она отталкивает его - типично - и он снова ее ненавидит. И вот он слизывает с ее подбородка свое месиво и ее слюни. Она застенчиво улыбается ему, понятия не имея, что за этим последует.

***

- Не мог бы ты поторопиться, - говорит она, не получая ничего, кроме неодобрительного ворчания от придурка, становящегося позади. Он уже давно заставляет ее принимать такую позу - стоя на коленях, уткнувшись лицом в подушку, с красиво вытянутой спиной, что больше похоже на позу йоги. Он отказывается прикасаться к ней там, где нужно, предпочитая вместо этого проводить ладонями по телу твердыми движениями, как при пассивно-агрессивном массаже. - Не могу поверить, что позволила тебе притащить меня сюда ради того, что я могла бы сделать сама. - Бедняжка. Она обижается, и он копирует это, насмехаясь. - Я бы хотел, чтобы ты доверяла мне, - бормочет он, в основном, себе под нос. Она ничего не говорит, позволяя очевидному просочиться сквозь тишину. Наступает пауза, а затем... - Почему же все-таки это случилось с тобой? Потому что я ушел? - Нет, - она почти смеется. - Я никогда не винила тебя за то, что ты уехал. Честно говоря, думаю, что так было лучше для меня. - А отель? - Это была моя собственная ошибка, - он проводит ладонями по ее талии, возвращая в положение лежа на животе. Они скользят вверх по ее спине, от них исходит тепло, уют, прикосновение кожи к коже кажется странно чувственным, несмотря на сохраняющееся напряжение. - Не знаю, доверяла ли я тебе когда-нибудь на самом деле. - Ты рано поняла, что несносная, да? - Его пальцы щекочут волосы у нее на затылке, и он убирает их, оставляя спину полностью обнаженной. Она слегка вздрагивает, непривычная к этому прикосновению. - Думаю, я была такой с самого начала. - И что же тогда? У тебя просто возникло ощущение? Что я что-то замышляю? Она протягивает руку, чтобы провести пальцем по его татуировкам сзади, по изгибу, который, как она знает, проходит вдоль его челюсти. - Ты был не очень деликатен. - Хмм, - он проводит руками по верхней части ее тела, вниз по плечам и вокруг лопаток. Это удручающе приятно, навык, который он, вероятно, приобрел во время обильных физических тренировок. Он приподнимается чуть выше и садится на нее верхом, чуть выше бедер. Его нос утыкается в спину, и он целомудренно целует девушку в затылок, давая понять, что он ухмыляется. - Я продолжаю думать о твоей маленькой фантазии, - его низкий, рокочущий голос звучит слишком близко к ее уху, царапая мозг, как наждачная бумага. - Ты и я, тайком встречаемся как парень и девушка. Привилегия быть твоим маленьким секретом. Чем больше я думаю об этом, тем веселее это звучит. Его руки опускаются вниз, проникают между ее сомкнутых бедер, раздвигают одно, чтобы потереть самую сокровенную мышцу. На ее пояснице начинает проступать тонкая струйка пота, и он на мгновение высовывает язык, чтобы облизать впадинку. - Как ты думаешь, было бы по-другому? Я имею в виду, если бы мы это сделали, - спрашивает она, опуская свой вес на колени, чтобы помочь себе откинуться назад. - О, да. Я бы сделал с тобой гораздо худшие вещи, - и с этими словами он, наконец, проникает в нее, одним толстым пальцем используя растущую влажность, чтобы скользнуть по нежной внутренней мышце скользкого входа. Он быстро добавляет еще один и, не торопясь, разрабатывает ее медленными круговыми движениями. Она не может точно определить, что он делает по-другому, если он вообще что-то делает по-другому, но эта чуждая форма возбуждения, к которой она еще не совсем привыкла, поглощает ее. Неторопливый темп, он прощупывает ее, как будто впервые, проверяя, всё ли на месте. И всё это время он что-то бормочет теплым дыханием на ухо. Она почти готова сопротивляться, потому что это такое странное ощущение, но в то же время это чертовски невероятно, она практически застывает на месте, когда тело вибрирует под его движениями, возбуждение становится всё сильнее, пока она не позволяет себе упасть, и оно достигает такой силы, что она дрожит еще до того, как осознает, что наступил оргазм, содрогаясь на простынях, он наваливается всем своим весом на руку у нее за спиной и вдавливает ее всё глубже и глубже в матрас. - Да, вот так, - его хриплый голос перекрывает ее собственные приглушенные, лихорадочные стоны. Она не понимает, что происходит, никогда не чувствовала ничего подобного. - Не думай. Просто прими это. И кажется, что с этим трудно поспорить.

***

Она не знает, сколько раз становилась жертвой этих странных, новых махинаций, или как долго длилась каждая из них, но точно знает, что кожа его щеки теплая. Она определенно устала, но лишь на время. Ночь еще только начинается. - Ты в порядке? - Бормочет он ей на ухо. - Мхм, - она, должно быть, в какой-то момент задремала, Сукуна включил телевизор, но всё, что он смотрит, - это прямую трансляцию пруда с кои. - Это хорошо, - его голос грубый, немного скрипучий. Возможно, она не единственная, у кого износились голосовые связки. - Самое время. Она бы испугалась, когда он лениво уложил ее на себя, если бы не очевидная усталость, сквозящая в выражении его лица. Глаза с тяжелыми веками и темными кругами под ними, его грудь всё еще вздымается от работы, которую он проделал ранее. Его пальцы, лежащие на ее бедрах, подергиваются, и она задается вопросом, не заснет ли он, если они останутся в таком положении. Но это невозможно, когда есть что-то, что так явно требует ее внимания. Она тянется к нему сзади, под простынями, и обхватывает его член по всей длине - сильно возбужденный и истекающий. Как только она прикасается к нему, он закрывает глаза, приоткрывает рот и издает сдавленный стон, который заставляет девушку прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не шуметь. - Да, вот так, - выдыхает он, когда она задает ритм, его член разгорячен и пульсирует там, где он скользит под пальцами. - Я… Я хотел, чтобы ты сказала мне... ух... - Сказала тебе?.. Его рот изгибается вверх в оскале. - Все те вещи, которые ты фантазировала… ах… обо мне, когда еще развлекалась со своим мальчиком-игрушкой. - Он не был моей игрушкой, он был моим парнем, - и она сжимает его чуть крепче, чтобы донести свою точку зрения, за что он может быть только благодарен. - И ты прекрасно осведомлен о грехах, которые я совершила. - Я знаю, - признается он, накрывая ее руку своей, чтобы усилить пыл. - Но мне нравится слышать, как ты исповедуешься своим прелестным ротиком. - А что, если я захочу услышать о тебе? Я не сомневаюсь, что ты замышлял что-то нехорошее, - она понижает голос и придает ему легкий рокот. - Я надеюсь, ты всё еще смотришь эти... - Да-да-да, твое отсутствие ощущалось. Хочешь, чтобы я еще раз извинился, маленькая тиранша? - Я бы не возражала, - но, несмотря на всё ее поддразнивания, он по-прежнему лениво улыбается, никогда не отступая перед вызовом. - Если это доставит тебе удовольствие, милая, я буду повторять это сто раз подряд. При этом признании она чувствует, как что-то пульсирует в груди, словно сердцебиение, хотя и исходит откуда-то из глубины, из места более темного и гнилого. - Действительно? - воркует она. - Как насчет того, чтобы начать со свадьбы? Ты ведь не соврал тогда, правда? - Ах, это, - он едва не смеется. - Конечно, это была ложь! Не будь такой наивной, лапочка. Тогда я всё время думал о тебе и никогда не переживал из-за этого… или из-за тебя. И я обожаю, когда ты выглядишь разбитой, - он вздрагивает, обнажая зубы в улыбке, когда она проводит большим пальцем по нежной уздечке. - Так же, как, я полагаю, ты обожаешь это во мне. Так что вот. Мне так жаль. Она приятно удивлена, если не считать сарказма, с которого он начал, - это хорошее начало. И когда его кожа краснеет под ее вниманием, а пальцы подергиваются, она верит, что он станет еще более общительным и еще отчаяннее постарается ей угодить. - А как же наша фотография? Не припомню, чтобы ты когда-нибудь извинялся за это, - надувает она губы, но он, возможно, не заметил этого по тому, как затрепетали его глаза. Она хорошо справляется, поглаживая его в том темпе, который он предпочитает, с жесткостью, граничащей с жестокостью. Его дыхание учащенное, прерываемое легкими стонами и редкими придушенными вдохами. - Ах, это. Хе-хе. Всё еще расстроена, да?.. Думаю, это справедливо. В тот вечер было много интересного. Но я удивлен, что ты просишь именно об этом, а не о другом. Когда ты наконец сбежала от меня. Упоминание об этом вызывает в памяти что-то давнишнее и неприятное, как комок пыли, который нашли где-то в углу. Она до сих пор помнит, как болела челюсть, как кружилась голова от замешательства из-за того, что она считала предательством. Девушка смотрит вниз, туда, где сидит верхом на нем, на его слегка покрытый шрамами, но в остальном неповрежденный живот. - Я помню. На этот раз у тебя нет синяков, с которыми я могла бы поиграть, - замечает она. - Ты помнишь это? - Ха, - его кожа подергивается, когда она играет с ней, щекоча пальцами те места, где когда-то были его раны. Это может быть только ее воображение, но кажется, что он немного нервничает. - Может, мне не стоило поднимать эту тему... - Не волнуйся, я всё сделаю как надо, - она позволяет своим пальцам задержаться на той стороне, где был синяк, и особенно крепко сжимает бархатистую головку его члена, с силой проводя ногтями по его косым мышцам, помечая их, помечая его - и его пресс напрягается и расслабляется, когда он выгибается от боли, всё время хихикая, в то время как его тон колеблется между нежностью и презрением, пока его брови не начинают складываться в очаровательном выражении беспокойства. - Давай, детка, - воркует она, и он тихо стонет от нежности. - Ты чуть не разрушил мою жизнь. Возьми на себя ответственность за это. Снова это желание, этот гниющий, разлагающий порыв. Он прячется за ее глазами, наблюдая и ожидая особой реакции. - Прости! - Он всё еще колеблется, полусмеясь и что-то бормоча, вслепую цепляясь за нее трясущимися руками, когда, кажется, до него наконец доходит сверхчувствительность. Его глаза то открываются, то закрываются, как будто он не может решить, в каком состоянии сознания ему хочется находиться, и она начинает понимать, почему он так упорно давил на нее. Он редко бывал таким красивым. - Клянусь богом, мне правда чертовски жаль. Мне, мне-мне жаль, мне жаль, черт, не останавливайся, прости... Это всё, чего она когда-либо хотела, и всё же… И всё же ее рука сама по себе тянется к нему, нанося тошнотворный удар прямо по его щеке… Он тут же бросается на нее, она и глазом моргнуть не успевает. Тело напрягается, челюсть сжата и вздернута вверх, когда он поднимается ей навстречу. - Ты, маленькая засранка, - ядовито шипит он. - Будь честен, - она чуть не задыхается, и он переводит ее взгляд на себя. - Пошла ты, - выплевывает он, стиснув зубы и сверкая глазами, остекленевшими и влажными от отблесков адского пламени. - Я ни о чем не жалею, шантажировать тебя было лучшим решением, которое я когда-либо принимал. Черт, я бы сделал это снова, если бы мог, приковал бы тебя к этой гребаной кровати, если бы думал, что мне это сойдет с рук... Она обрывает его, схватив свободной рукой за горло, сжимая его крепко-крепко, пока тень, которая преследовала ее, поет от восторга. Он задыхается, глаза закатываются, когда он содрогается, стонет и дрожит всем телом, кончая в ее руку и на собственный живот, больше, чем она когда-либо видела, раскаленный добела и тягучий, сопровождаемый низкими, прерывистыми стонами. - О боже... - задыхается он, удерживая ее, приоткрыв рот со скользкими от слюны губами. - Не останавливайся... Она бы и не смогла.

***

Сукуна может только надеяться, что она удовлетворена, в своем безумии падения. Прижавшись к нему, кожа к влажной, потной коже. Ни один из них не хочет комментировать ни одну из своих мыслей, и хотя оба чувствуют, как разгорается другой, по крайней мере, это доставляет удовольствие. Теперь он, наконец, понял это. Она действительно нужна ему, и он может возмущаться этим фактом сколько угодно, это не имеет большого значения. Не тогда, когда от каждого ее прикосновения у него кружится голова, а каждое успокаивающее бормотание заставляет его чувствовать себя любимым. Она целует его в щеку по причине, которая ускользает от него, но кто он такой, чтобы спорить. - У меня от этого ощущение дежавю, - говорит он, когда приходит в себя достаточно, чтобы ясно мыслить. - В хорошем смысле? - Да, - он слегка подталкивает ее, отстраняясь настолько, чтобы она смогла вдохнуть полной грудью. - Ты стала более жадной, чем я тебя помню. Это мило. - Я уверена, что становлюсь такой только с тобой. - Почему так? Она размышляет об этом, нежась в тепле его тела. Может быть, это из-за его истории, или из-за того, что он старший брат ее лучшего друга, или из-за чего-то еще, но он всегда казался ей в некотором роде надежным убежищем. Он может не осыпать ее похвалами и не поднимать после падения, целуя ушибы, - но он позволит себе стать отдушиной, жертвой на алтарь, который возьмет на себя всю ее жестокость и уродство и превратит их в нечто меньшее. Как маяк на краю шторма, укоренившийся на своем месте, но всегда присутствующий, непоколебимый в своем долге. Там. Всегда рядом. - У тебя есть этот ужасный способ заставить меня чувствовать себя... более живой. И в безопасности. И иногда желанной. - Ты желанна. - Иногда, - настаивает она, и он должен понять, что не может отказать ей. Его мышцы перекатываются, когда он прижимает ее к себе, словно колыбель из дрожащих сухожилий. Это напоминает о более ранней фантазии, заставляет ее покусывать губу, пока она набирается смелости, чтобы облечь ее в слова. - У тебя такой вид, будто ты хочешь сказать что-то трогательное. Проницателен, как всегда. Она обнаруживает, что не хочет себе отказывать. - Можно я оседлаю твое бедро?

***

Она злится на себя за то, что никогда не позволяла себе этого раньше. Она сидит верхом на его массивном бедре, обхватив руками его спину, и нервы возбуждаются от каждого восхитительного прикосновения клитора к его коже. - Ха, жаль, что мы не сделали этого раньше, - бормочет она, положив подбородок ему на плечо. Он одобрительно хмыкает и хватает ее за ягодицы одной рукой, задавая ритм. Он прижимает ее к себе всё сильнее и быстрее, пока она не начинает тяжело дышать ему в ухо. - Теперь не отставай от меня, - насмехается он, и она слышит, как его рука скользит по простыням, когда он ощупывает их, находя что-то новое, что издает металлический звон. - А, вот. Из ее горла вырывается вопросительный звук, но он затихает в ту же секунду, как мягкая кожа касается ее в нежном изгибе спины. Ремень, который он оставил, когда они впервые вошли. - О боже, - ее сердце подпрыгивает к горлу, но это не сопровождается никакими опасениями. Кажется, она уже решила, где-то между поездкой на машине и сегодняшним днем, поддаться его методам, его прикосновениям и его безопасности, и позволить его течениям унести ее туда, куда они могут. Только на одну ночь. - Пожалуйста... Первый удар столь же острый, сколь и оглушительный, и заставляет ее шипеть сквозь зубы, когда она впивается когтями ему в плечо. Он снова ударяет, прежде чем она чувствует, что готова, и отвратительный, задыхающийся звук вырывается из ее рта, и снова кожа соприкасается, снова и снова, пока она почти не начинает хрипеть, извиваясь бедрами в непрерывном ритме, пока вся кровь приливает к влагалищу, а пот стекает по спине в такт движениям. Она проводит пальцем по его позвоночнику, по изгибу каждой кости и мышцам, которые их двигают; мышцы, выкованные годами пота и тяжелого труда, возможно, из-за психоза, образуют естественный щит вокруг мальчика, всё еще оказавшегося в ловушке среди пылающих обломков перевернувшейся машины. Всякий раз, когда она спит с новым мужчиной, какая-то часть ее будет в восторге от того, что такое настоящая страсть. То, на что они готовы пойти, чтобы доставить ей удовольствие, когда она им действительно нравится, опыт занятий любовью, а не случайный трах, призванный удовлетворить все темные желания. А потом они наваливаются на нее, нежно целуют и шепчут на ушко что-то ласковое, чего она еще не слышала: “Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал”, “Я так счастлив, что нашел тебя”, “Не могу поверить, что мне так повезло”. И она может попросить их подергать ее за волосы или дать затрещину, и они с радостью выполнят просьбу, будут хвалить еще больше и любить еще больше. Но потом она будет лежать в постели, пока они принимают душ, измученная, гормоны радостно гудят у в голове, и удивляться, почему она чувствует себя такой нелюбимой. Она очень, очень старается не сравнивать. Потому что это мужчины, которые заботятся о ней, которые любят, которые делают всё возможное, чтобы доставить ей удовольствие, как они умеют, даже именно так, как ей нравится, и всё же… Никто и близко не сравнится с тем безумным количеством усилий, которые вкладывает Сукуна, и именно поэтому ей никогда не следует сравнивать. Потому что, если она подумает о том, что они вытворяли, пока он всё еще держал ее под каблуком, то возникнет иллюзия, что, возможно, для него это вовсе не было случайностью. Что, возможно, он был таким же, как и все остальные, делая всё возможное, чтобы доставить ей удовольствие, как он умеет, со всем присущим ему насилием, плачем и трагедией. Кожа под ее руками становится скользкой. Он самый спортивный мужчина из всех, с кем она когда-либо встречалась, но никто не тратит на это столько сил, сколько он. Трахает ее так сильно, именно так, как и обещал. Она не умеет подбирать слова. Она утыкается носом в его плечо, твердое и неудобное, когда он крепко прижимает ее к нему, и проводит языком по коже, пытаясь расшифровать то, что написано на его испарине. Лишь нескольким ее крикам удается пробиться сквозь туман, застилающий разум, но когда это происходит, кажется, что они исходят от кого-то совершенно другого. Для нее существуют только тени, танцующие на стене, и огонь, в котором она расплавилась, проигравшая. - Надо было сделать это в начале ночи, - бормочет он, тяжело дыша от напряжения. Он шлепает ее еще раз, калеча изнутри, и это служит достойным наказанием. - Такая заноза в заднице. И всё же он с предельной самоотдачей двигает бедром в ее темпе, обхватывает локтем за шею, чтобы стоны или другие звуки не доносились до его ушей. Она опьянена его силой, его мастерством и талантом, пронизывающими каждое мышечное волокно и сухожилие, и теперь он двигается только для того, чтобы доставить ей удовольствие. Он прав, наверное, следовало сделать это в начале вечера, но она сомневается, что он был бы так же нетерпелив, как сейчас, перед лицом поражения. И какое у него красивое лицо… Она кончает на его члене, просто думая об этом, конечности дрожат в судорогах, и когда она вскрикивает во время оргазма, это, кажется, самый громкий крик, который она когда-либо издавала, всё внешнее самоощущение полностью разрушается от этой силы. Он удерживает ее там бог знает сколько времени, и прежде чем в голову приходит хоть какая-то мысль, она наклоняется к нему и слизывает остатки спермы, которую он излил раньше, всё еще липкую от жара их тел, и такая же горькая на вкус. Его пальцы скользят по ее губам, дразня поцелуем. Но он наклоняется только для того, чтобы слизать то, что она пропустила, с ее подбородка, и только сейчас, когда оба что-то проглотили, она понимает, что была голодна.

***

Девушка сидит на одном из барных стульев в нижнем белье, пока Сукуна роется в шкафчиках в поисках чего-нибудь съестного. Он находит быстрорастворимую лапшу, и оба решают, что этого достаточно. - Не говори Урауме, - говорит он, ставя в микроволновку. - Я бы никогда, - врет она и, желая завести непринужденный разговор, спрашивает: - Так что же произошло в Нагасаки? Сукуна бросает на нее свирепый взгляд, доставая из глубины ящика пластиковую вилку. У него измученный вид и голос, так что она оставляет всё как есть. Микроволновка издает звуковой сигнал, он вынимает чашку и перемешивает. Такого дешевого рамена она не ела со времен учебы в колледже, но сейчас он пахнет почти божественно. Сукуна делает один глоток, а затем передает чашку ей. - Мы с Тоджи познакомились с несколькими девушками - это, как всегда, его идея, - он начинает рассказывать, пока они едят, что приятно удивляет. - Я подцепил одну и... Он вздыхает и щелкает челюстями. - Я назвал не то имя, она восприняла это, э-э, плохо, и мне в лицо прямо посреди улицы полетела рюмка. Ей нужно собрать все остатки самообладания, чтобы не выплюнуть свою еду. Смех вырывается наружу и сотрясает ее плечи от того, как глупо она представляет себе подобную ситуацию. - Ага. Смейся, - он невозмутим, но уголок его губ всё равно вот-вот дернется. - И вообще, что у тебя со мной за проблема? - Она всё еще смеется, когда спрашивает об этом - должно быть, это от головокружения. Он не сбивается с ритма. - Я тебе слишком нравлюсь. И она тихонько смеется, тем смехом, который прибережен для тех случаев, когда он говорит какую-нибудь глупость. - Видишь? Я смеюсь над тобой, а ты вот так улыбаешься мне. Его ответ заставляет ее замолчать, и она прячет лицо за чашкой, пока он не забрал ее обратно и не проглотил бульон. Он выбрасывает ее в мусорное ведро, и вдвоем они остаются на кухне, только один из аппетитов наконец-то удовлетворен. Это неплохая кухня, если уделить ей время и присмотреться. Столешницы из темного дерева с красивым мрамором. Ночное небо окутывает его квартиру полосами теней, и она смотрит вдаль на сверкающие золотые огни бессонного города, больше завидуя его новому виду, чем бедной девушке, которая оказалась там, в Нагасаки, - утешительное открытие. Она проводит ладонью по прохладному мрамору его стойки, размышляя о ее высоте по сравнению с Сукуной. - Чье это было имя? - Спрашивает она, выводя его из безмолвного оцепенения. Сукуна просто смотрит на нее, и на его лице отражается мучительная усталость. Удалось ли ему вообще поспать прошлой ночью? Должно быть, он истощен, но это не делает его менее привлекательным, а пристальный взгляд его вечно проницательных глаз - менее пугающим, он действует на нервы своим ярким цветом - насыщенным оттенком жженой умбры. У нее есть любимый цвет? Кажется, всегда был, даже если она узнала об этом только сегодня вечером. - Хочешь принять душ? - Он уворачивается от вопроса. - Уже закончил? Он усмехается. - Разве я это сказал?

***

Брызги обжигающе горячие, они бьют ей в спину, затуманивая зеркало, чувства, способность говорить. Воздух наполняется конденсатом, и она пьет его большими, неровными глотками. Это окрашивает его волосы в более темный цвет, а кожу покрывает красными пятнами. Она наслаждается этим зрелищем, насколько это возможно, когда мозг получает достаточно кислорода для работы, и облака пара, застилающие глаза, расступаются на один блаженный миг. Даже в такой позе, как эта, когда Сукуна стоит перед ней на коленях, лицо у него вишнево-красное и мокрое от слюны, одна сильная рука прижимает ее к стеклу почти болезненным хватом, в то время как большой палец другой медленно водит кругами по клитору, каждое мгновение кажется блаженным. Его язык ласкает ее так же уверенно, погружаясь внутрь и выходя, чтобы насладиться каждой новой волной ласки, глаза полузакрыты и мечтательны, когда он практически впитывает ее. Он давно уже стал глух к ее всхлипам и не хочет иметь ничего общего с извиваниями, с силой впиваясь кончиками пальцев в ее кожу, когда она пытается уклониться. Как одержимый, он, кажется, нуждается в этом больше, чем она сейчас. Но это также пугает, это благоговение. Потому что при каждом легком прикосновении его языка она чувствует, как он проникает во что-то более глубокое, во что-то золотистое и яркое, исходящее из самой глубины. Вызывая новые чувства; незаслуженные, нежеланные чувства. Чувство собственного достоинства по отношению к стоящему перед ней мужчине, по отношению к той преданности, которую он проявляет. Владение. Это неприятное чувство, несмотря на его кайф (и какой же это кайф), потому что еще предстоит переступить черту, и она боится, что если сделает это, то окончательно проиграет ему. И чем дольше он дарит это восхитительное чувство, работая челюстями, несмотря на неизбежную боль, тем ярче оно ощущается, и она извивается, чтобы вырваться из его тюрьмы, - и таким образом возникает восхитительно ужасная обратная связь. - Эй… - шепчет она, и голос тонет в брызгах. Он прижимается ртом к ее пульсирующему влагалищу еще сильнее, пока она сопротивляется, и всё более быстрыми движениями проводит языком по клитору. - Я не могу… Призрачный голос преследует ее из глубин памяти. Он доносится с маленького, видавшего виды матраса в общежитии старого колледжа, из тела, которое казалось намного больше, намного страшнее. - Можешь, - говорит он, и она может. Когда ее охватывает оргазм, он нежный, но сильный, и кажется, что длится вечно. Всё тело выгибается дугой, испытывая прикосновение чего-то высшего, под веками вспыхивают яркие огоньки, когда ее голова откидывается назад в оргазме. Каждый мускул напрягается, сковывая, это ужасное золотое чувство сжимает ее в своих тисках. Наконец она вспоминает, что нужно дышать, и внезапно теряет сознание. Колени слабеют, и она падает на него сверху. Он наклоняется вперед, чтобы подхватить ее, защитить от сильного удара о стекло, в результате чего она оказывается в куче переплетенных конечностей, неловко сидящая верхом. Она хихикает над нелепостью происходящего, и он отражает ее улыбку. От них всё еще пахнет сексом, даже сквозь воду, но сейчас это кажется чем-то далеким, тела почти бесполые. - Интересно, который час, - размышляет он, тяжело дыша, всё еще пропитанный ее ароматом. - Я не знаю. Думаешь, кто-нибудь до сих отмечает? Его полуприкрытый взгляд не отрывается от нее ни на секунду, и он лениво улыбается. - Не волнуйся. Я счастлив там, где нахожусь. Она не совсем это имела в виду, но остается в восторге от ответа. Он отклоняется назад, чтобы взять свежий кусок мыла, лежащий на одном из выступов душа. Он намыливает его в ладонях и неторопливо растирает вокруг ее запястий, вверх по рукам, по плечам и вниз к груди. Это так мило, и в кои-то веки она не смущается его доброты или своей наготы. Когда он заканчивает с грудью, он отрывает ее от своих ног и ставит перед собой, чтобы намылить спину. - Ты встречалась с кем-нибудь еще с тех пор, как я ушел? - Тихо спрашивает он. Его обычная резкость при разговоре на такие темы исчезла, сменившись непринужденной нежностью. Как у близкого человека, а не ревнивого бывшего любовника. - Нет, - признает она, вздыхая под прикосновениями его пальцев, когда они обходятся без мыла и вплетают в ее локоны здоровую дозу шампуня с ароматом кедра. - Только один. - Ты не хочешь попробовать? Попытать счастья с другими людьми? - “Людьми, которые не отравляли тебя так, как я”, - вертится у него на языке. - Не все такие безэмоциональные в постели, уверяю тебя. Он позволяет ей повернуться боком и поддерживает рукой за шею, подставляя голову под струю, прежде чем снова прижать ее к своей груди. Он тянется за кондиционером и растирает его между ладонями. Она практически растворяется, когда он проводит ногтями по коже головы. - Дело не в том, что я не хочу, просто... - она делает паузу, чтобы он мог ее ополоснуть, и на этот раз она снова принимает положение лицом к нему, поджимая ноги, чтобы быть ближе, чем раньше. - Я не знаю, смогу ли. Он смотрит на нее, внезапно остолбенев. Когда он переваривает услышанное, его охватывают противоречивые чувства. С одной стороны, он опустошен, но в то же время странно горд и немного озадачен. С другой стороны, он счастлив, так счастлив, что у него почти кружится голова, и это ласкает какого-то глупого огромного зверя внутри него, который говорит и всегда говорил, что так и должно быть, так всегда должно было быть, и он знал, что правильно выбрал такую преданную маленькую питомицу, как она. Ту, кто наконец-то поняла, что лучше не сбиваться с пути. Это вызывает у него желание улыбнуться, запаять ее в янтарь и поставить на свой ночной столик. От этого его тошнит. - Ты не ненавидишь меня за это? Она отвечает ему тем же взглядом. Ее красивые глаза такие блестящие, каких он никогда не видел в свете флуоресцентных ламп. - Я могла бы. Когда он целует ее, кажется, что он всё еще испытывает голод; дикий и неконтролируемый, что приводит к яростному переплетению губ и щелканью зубами. Оба неопытны и почти смущающе неуклюжи. К тому же ощущения намного лучше, чем они когда-либо помнили. Вода уже значительно остыла, обдавая своим холодом, но она совершенно невосприимчива к нему в этом аду, который представляет собой поцелуй Сукуны, и всё, что он делает, - это напоминает о том, как ее губы впервые встретились с его губами в разгар усиливающейся зимней бури. Не потребуется много времени, чтобы привыкнуть к ритму партнера, и вскоре она обнаруживает, что прижимается губами к его губам, проводя языком долгими, томными движениями. Он вызывает приятное ощущение в животе, напоминает о далеких местах, когда она проглатывает его многочисленные вкусы; мороженое “шисо” под сочной глазурью матча, насыщенный бульон из морепродуктов со свежими сашими, трогательная простота жареного риса. Обманчиво простой тост, посыпанный корицей, под толстым слоем меда. Она сидит и задается вопросом, в те моменты, когда есть время подумать, поглотил ли он ее так же, до конца. - Ты всё еще хорошая для меня, не так ли? - Выдыхает он в ее губы, когда они отстраняются. Определенный страх отступает, когда она, наконец, осознает, что это значит - и кто она есть на самом деле. - Всё в порядке, - шепчет он в уголок рта, и его голос звучит так по-отечески, как никогда прежде. - Я так же потерян. Они продолжают целоваться еще долгое время, не желая расставаться после такого потрясающего открытия. Но после очередной сильной дрожи Сукуна, наконец, отрывается, чтобы выключить воду, и они одновременно протягивают руки, чтобы заключить друг друга в крепкие объятия. - Должен признать, я думаю, что мне это понадобится чаще, чем раз в четыре года, - говорит он, поддерживая ее руками за спину и прижимаясь к груди. - Хороший секс? - Смеется она. - Нет, - он поднимает на нее взгляд. Покрасневшие губы слегка приоткрыты в раздумье, глаза горят и блестят. Она видит, как он думает. Прокручивает в голове сценарий. Она достаточно часто видела этот взгляд, последний раз был сегодня, когда он начал жестоко врать, чтобы отговорить ее. Возможно, поцелуй был слишком ошеломляющим. Это кажется жалким, но она действительно не хочет, чтобы ночь с ним так быстро заканчивалась. - Может, нам опробовать твой ужасный диван? - Спрашивает она, прежде чем он успевает продолжить. Его брови приподнимаются при этом предложении, но затем на его лице появляется игривая улыбка. - Конечно, лапочка. С таким же успехом можно использовать его для чего-нибудь полезного.

***

Ему приходится обхватить ее за животик, чтобы поднять с пола. Ее ноги практически бесполезны, но, к счастью, обратный путь в гостиную будет коротким. Она рассматривает стоящий перед ней предмет мебели, выглядящий почти зловеще. Он выполнен в простом стиле ретро, с изящными углами и тиснением черной кожей. Едва ли дюйм подушки прикрывает его деревянную раму. А когда Сукуна демонстрирует двойное назначение в качестве футона, возникает вопрос, какого черта эта вещь делала у Дзенинов. Может быть, это было своего рода наказание для трудных детей, и именно поэтому Тоджи так стремился избавиться от него - слишком много бессонных ночей он провел, ворочаясь с боку на бок из-за неумолимого остова? Но, с другой стороны, мусор для одного человека - сокровище для другого. Сукуна помогает ей подняться по этой штуке, и она приятно удивлена, обнаружив, что в ней достаточно места для коленей. Его теплые руки помогают ей принять его любимую позу: встать на четвереньки и эффектно выгнуть спину. Эту позу легко удерживать, когда всё, чего она хочет, - это раствориться в материале, и она не способна ни на что другое. Волосы всё еще мокрые после душа, и он перебрасывает их через ее плечо, капли с них на пол. Она так близко к краю, что когда Сукуна подползает сзади, ему достаточно поднять одну ногу, и она оказывается в ловушке, когда он опускает колено рядом с ней. Каким бы изнуренным ни было ее тело, оно по-прежнему чувствует знакомое возбуждение, когда она наконец-то сталкивается с последним воспоминанием, которое нужно увековечить. Только нервозность от первого раза прошла, сменившись мирной потребностью, основанной на страстном желании. И боже, как же она этого хотела. Приятная дрожь пробегает по позвоночнику, когда он проводит своей гладкой головкой члена по ее складкам, а ногти нежно царапают кожу. - Что тебя так взбесило там, в душе? - Внезапно спрашивает он без всякой видимой причины. Не в первый раз она проклинает его почти сверхъестественную проницательность. Он следит за каждой эмоцией на ее лице, как за своим личным шифром. Она просто стонет в знак неодобрения, а он ворчит из-за непослушания, но, тем не менее, входит в нее. Это восхитительное растяжение, которое позволяет почувствовать каждый дюйм его тела, каждую жилку, обвивающую его по всей длине, и каждое движение маленького стального пирсинга. Она с легкостью принимает его после такой тщательной подготовки, и они стонут в унисон от этого ощущения, от чистого и незамысловатого сжатия, которое так восхищает их обоих. Это так приятно, что, когда он доходит до конца, то просто остается внутри, уже тяжело дыша. Он проводит рукой по ее спине, обводя изгибы, тупые ногти скользят вверх и вниз по бедру. - Значит, тебе нравится быть моей маленькой подружкой, не так ли? - Он вспоминает ее фантазию, о которой она рассказала ему в машине, кажется, миллион лет назад. - Хочешь побегать со мной по городу и подержать меня за руку? Приглашать меня на те изысканные ужины, которые ты так любишь? Помассировать мне мышцы, когда они болят? Тебе нравится представлять, каково было бы заботиться обо мне? Она глубже зарывается лицом в кожаную обивку под натиском его вопросов. Это самые мягкие грязные разговоры, которые она слышала в своей жизни, так что нет никакого смысла в том, что она должна перегреваться до беспамятства и обливаться потом, как будто ее только что поймали на лжи. Также не имеет смысла, что затуманенный разум рисует каждый сценарий со скрупулезными подробностями, и что такие детали заставляют ее сжиматься вокруг него, давить на него изо всех сил, пока он не застонет. - Тьфу. Маленькая грязная сучка, - шипит он, стиснув зубы. Как будто она всё еще играет в эту игру и каким-то образом до сих пор выигрывает. Но именно тогда он, наконец, начинает двигаться, медленными, томными толчками, которые проникают так глубоко, что невозможно не почувствовать себя наполненной и пресыщенной. Он беспрепятственно стонет; низко и рокочуще, тихо или громко, как ему заблагорассудится. Его пальцы постоянно перемещаются по бедрам, и, потратив немного времени на то, чтобы насладиться этим новым прекрасным ощущением, она, наконец, набирается смелости снова двигаться навстречу его толчкам, его бедра соприкасаются с ее задницей в мягких, ритмичных шлепках. И снова ей напоминают, что что-то не так, но это чувство исчезает так же быстро, как и появляется, вытесняемое из сознания по приказу тела. - Ты так прекрасно выглядишь, - бормочет он лишенную смысла мысль. - Спасибо, - отвечает она так же глупо. Но тело согревается под его крепкой хваткой, и она слегка улыбается. Это поощрение, и только оно и нужно, чтобы начать двигаться сильнее, быстрее, увеличивать темп и искушать его тем, чего он никогда не сможет опровергнуть, - еще одним испытанием. Он отвечает тем же, бедра его, кажется, двигаются сами по себе, а рука опускается на ее плечо, чтобы обеспечить лучшую опору. Она прижимается к краю футона, полностью осознавая (и трепеща от волнения), что скоро будет цепляться за него изо всех сил. Ее глупая улыбка никуда не делась, она только исказилась и приоткрылась от ошеломляющей полноты, которую он возбуждает в ней каждым плавным движением своего идеального, набухшего члена. Но это не совсем то, что она ищет, - эйфория, которую любит дарить ей только он, после того как она лишит его последних остатков здравомыслия. - Сильнее, - говорит она, искушая судьбу, и испытывает глубокую благодарность, когда это заставляет его ускориться, вцепиться ей в волосы, прижимая к раме и выгибая спину, чтобы он мог врезаться в нее с такой скоростью, что ее глаза закатываются, веки трепещут, подступающее ослепительное сияние теперь кажется неизбежным. И в данный момент она не знает, хочет ли этого. - Довольна? - Он тяжело дышит, самоуверенный, но в то же время тяжело дышащий. Она слишком довольна - это всегда было проблемой, и всё равно не может не хотеть большего. Унижать себя до тех пор, пока не станет обнаженной до костей, чтобы, возможно, преобразиться и стать кем-то другим, но, тем не менее, любимой. Или, по крайней мере, настолько измученной, что сможет в это поверить. - Нет, - хнычет она, просто чтобы действовать ему на нервы. - Наступи мне на лицо. Он смеется, по-мальчишески сбитый с толку. Она тоже сбита с толку, но стыду здесь нет места. Ни в одном из его мест, ни на этом богом забытом матрасе, и особенно не сегодня вечером. - Хах. У тех, других ублюдков, не было ни единого шанса, не так ли? Она издает самый греховный стон за весь вечер, когда он прислушивается к ее словам и устраивается поудобнее на футоне. Приподнимаясь на колене у ее бедра, чтобы поднять противоположную ногу над ее лицом и опустить ее на череп. Он вкладывает в это немного силы, придавливая девушку к подушке и обостряя каждый острый угол, в который вынуждено изгибаться ее изможденное тело. Отсюда кажется, что он проникает гораздо глубже, покрывая ее толстым слоем пота, который ползет по коже. Она едва может высвободить руку из-под себя, но, преодолевая вожделение, ей это удается, и она проводит пальцами по своим влажным складкам, натянутым вокруг его бьющегося члена, чтобы потереть свой прискорбно заброшенный и ноющий клитор. Сочетание этого с бешеными толчками Сукуны заставляет его член сокращаться, что заставляет обоих стонать, ее трепещущие стенки обнимают его с благоговением, которое, как он думал, он сможет испытать только с ней. Он миллион раз мысленно выругался - долго он так не протянет. Не сдавайся, повторяет он себе снова и снова. Сдержи свое обещание. Потому что он всё еще мужчина, к тому же старше, а она всё еще близкая подруга его младшего брата, и он обязан защищать ее, даже если от себя самого. Даже если она умоляет об этом, и делает это, когда он давит ногой на ее череп, потому что она ненасытная маленькая нимфоманка, которая стонет перед ним, с блестящей кожей и влажными волосами, и даже сейчас она не может не разозлить его, вонзая свои ногти в его мебель и портя ее… хотя, в конечном счете, это нормально, потому что она ест с ним дерьмовый рамен на его кухне и пристает к нему с расспросами о том, чем он занимается (даже если знает, что ответ ей не понравится), потому что она единственная из всех, кого он встречал, кто действительно понимает, что ему это нужно, и находит утешение в нем тоже, каким-то образом, и он прекрасно знает, что позже вспомнит об этих следах от когтей и улыбнется, потому что, несмотря ни на что, она всегда будет такой ужасно милой… Да, верно. Это был его долг - оттолкнуть ее. - Скажи, что любишь меня. - Ч-что? - Скажи, что любишь меня, и я помогу тебе получить то, что нужно, - С другой стороны, Сукуна никогда не был ответственным человеком. Это так на него похоже, - думает она в панике. Она ожидала, как должна была пройти эта ночь, и хотя было несколько тревожных моментов, в конечном счете всё пошло так, как она себе представляла. Отбросить гнев, выплеснуть все скрытые желания и побаловать себя, насколько это возможно, в течение ночи, свободной от запретов, прежде чем мирно расстаться и забыть друг о друге ради общего благополучия. Но, конечно, он не может дать ей ничего, не заманив в какую-нибудь ловушку - так было с самого начала. И вот она снова попалась в его ловушку, как в старые добрые времена. Только этот вопрос настолько прост, настолько непринужден в своей просьбе, что приводит ее в еще большую ярость. Это правда? Она не могла знать, она избегала этого вопроса. Сама мысль об этом абсурдна, она на самом деле не очень хорошо его знает, особенно после долгих лет разлуки, даже если кажется, что знает. И он был ужасен, и это осложнило бы ее самые близкие отношения. Но тогда… имеет ли это значение для любви? У нее были все основания любить Кенджи. Они были вместе много лет, достаточно долго, чтобы произнести эти слова, и он был добр, и у них осталось много счастливых воспоминаний. Но она никогда не чувствовала того притяжения, того легкого трепета в душе, когда он возвращался откуда-то издалека. Никогда не мечтала о кружке пива в шикарном баре, который они часто посещали, или обо всех задушевных разговорах, которыми обменивались поздно ночью в постели. Она признает, что идея любви, по крайней мере, в том виде, в каком она ее знает, возможно, такая же коварная, как и он сам. Он держит в клетке, ловит на крючок и ищет, пока стыд не исчезнет и не останется ничего, кроме уродства, которое, честно говоря, толкнет ее в его объятия. И, эй, это вполне справедливо - она сомневается, что у нее было бы как-то по-другому. Она догадывается, что больше нет смысла отказывать ему или себе. - Люблю тебя, - вырывается из нее как проклятие, но признание этого - и это именно признание - приносит такое облегчение. - Я тоже тебя люблю, - сразу же отвечает он, как будто ждал этого, и она почти завидует той силе, с которой он это утверждает, силе его голоса, которая, черт возьми, почти вулканическая. Завидует… и восхищается. Это такой экстаз, что она почти готова кончить, но в последнюю секунду он отстраняется, поправляет ее спутанные конечности и поворачивает ее так, что теперь она лежит на спине на футоне. Он переползает через нее, обхватывает бедро, когда она приподнимается, чтобы обнять его, и проводит пальцами по ее голове, убирая всё еще влажные волосы. Она была так близко всего несколько минут назад, но никогда не видела его таким. Восходящее солнце играет волшебными бликами на его золотистой коже, показывая веснушки, которые танцуют на его щеках, и усеивая его глаза янтарно-карим оттенком. Она протягивает руку, чтобы обхватить ладонями его точеное лицо, играя с персиковыми волосами, растрепавшимися над ушами, и притягивает его к себе, чтобы начать отчаянные, неистовые, беспорядочные поцелуи. Он наклоняется, чтобы снова войти в нее, его головка дважды скользит по влажным складочкам, прежде чем ему, наконец, удается. И растяжение так же прекрасно, как и всегда, и она прижимается к его груди, отрываясь от его голодных губ, чтобы тихо застонать в пространство. На этот раз не будет никаких игр, никаких резких слов или доз боли. Только слияние тел, и они оба уже подергиваются от перевозбуждения. Она обхватывает ногами его талию, прижимает его сильнее и глубже. Он утыкается в изгиб ее плеча и стонет в шею, и снова, когда он достигает какой-то невероятной точки внутри и она сжимается вокруг него, раздается короткий и жалкий звук, почти похожий на рыдание. Каким бы искусным он ни был, он замечает это место и нажимает на него снова и снова. Давление превышает скорость, его бедра прижимаются к ее с такой силой, что она боится, что опрокинется через край футона. Она протягивает руку, чтобы опереться ею о ближайшую стену, и использует вновь обретенный рычаг, чтобы двинуться навстречу, делая сильный толчок за сильным толчком. Она чувствует, что начинает изнемогать от жары, ненасытный аппетит, наконец, грозит утолиться. Тихие радостные всхлипы срываются с губ при каждом толчке, и она царапает его плечо свободной рукой, не для того, чтобы причинить боль, просто чтобы было за что уцепиться. Он ворчит от боли, пытаясь впиться зубами в кожу на ее шее. Но только угрожает. - Скучала по тебе, Куни, - говорит она в первый раз за эту ночь, и он поднимается ей навстречу, всё еще приоткрыв рот, его слюна стекает по ее шее. Его глаза горят угасающими угольками, когда он смотрит на нее, плотно сдвинув брови от усилия сдержаться. У него такой вид, будто он хочет как-то отомстить, сказать что-то обидное. Но он лишь разочарованно вздыхает, прежде чем с его губ слетает дрожащее “я тоже по тебе скучал”, и он проводит рукой по ее руке, всё еще прижатой к стене, где его пальцы щекочут запястье, пока она не переплетает их вместе. Они дышат в унисон, соприкасаясь носами, позволяя своим телам двигаться, сливаться в единое целое. В животе нарастает приятное напряжение, распространяясь наружу, истощая каждую клеточку тела, пока она не превращается в трясущееся сверхчувствительное месиво, цепляясь за его мышцы, как за единственную опору, которая у нее осталась, - и на этот раз они падают вместе. Тела выгибаются навстречу друг другу во власти обоюдного оргазма, прижимаясь вспотевшей кожей к коже, как будто в их венах пульсирует кровь из одного сердца. Комната оглашается страстными стонами. Его вес удерживает ее на месте, пока она бьется и содрогается, он сгибается, дергается и, в конце концов, кончает. Его семя приятно и полно наполняет ее, настолько, что оно вытекает наружу. Рассвет дает о себе знать, разливаясь мягкими оттенками, которые окрашивают комнату в приятный желтый цвет. Они оба дергаются и тяжело дышат; теперь официально уставшие. - Ты говорила всерьез? - Спрашивает он, и ему не нужно вдаваться в подробности. Она могла бы солгать, если бы думала, что это принесет какую-то пользу. - Мхм. - Я тоже, - он отстраняется от того места, где упал на нее, чтобы посмотреть прямо в лицо, его глаза сверкают, как рубины, в новообретенном свете. - Всё будет не так, как в прошлый раз. Если мы сделаем это, ты будешь моей полностью. В его словах таится тьма, которая дает понять, что он говорит серьезно, и это действительно так, но, как и любой другой оттенок злобы, он искажается где-то на полпути между ее послушанием и пониманием, искажается изношенными связями и старыми воспоминаниями, пока не выходит наружу, звуча как самое милое маленькое признание, которое она когда-либо слышала. - Хорошо. Как раз вовремя. Он проводит своим носом по ее, как будто собирается поцеловать, но не делает этого, и это просто замечательно, потому что спешить больше некуда.

***

Сукуна так долго не спал, что его глаза начинают слипаться и “гудеть” всякий раз, когда он закрывает их, заставляя его лежать и смотреть в потолок, в то время как утренний свет просачивается сквозь все щели и отодвигает драгоценную страну грез еще дальше. И всё же он никогда не чувствовал себя лучше. Ему так редко удается побыть с ней наедине, что, вероятно, является одной из причин того, почему большинство встреч заканчивались неудачно. Но теперь спешить некуда. Теперь он может просто... наслаждаться. Ее драгоценным телом, прижатым к его боку. Она тихо посапывает. И пока он нежится в этой усталости, он начинает думать обо всех тех назойливых мыслишках, которые он отказывался допускать, когда всё еще обманывал себя. Одинокие, назойливые мыслишки. Как будто, если бы он мог начать мир с нуля, он бы вырезал из пустоты укромный уголок и обставил его, как их старую гостиную, с диваном, старым громоздким телевизором и дерьмовым видеомагнитофоном - и ей. И он сидел бы рядом, играя с ее волосами, и позволял бы ей выбирать, что посмотреть. Что бы она ни хотела, это не имело бы значения - главное, чтобы он мог смотреть на нее и ее профиль, освещенный телевизионным экраном, как будто она - нечто потустороннее, почти ангельское. И если бы ей захотелось забраться к нему на колени, это тоже было бы прекрасно, он бы и бровью не повел. Потому что она его любит, и он это знает. Позже она может отрицать это сколько угодно, он всегда узнает правду, когда услышит ее. - Ты желанна, - шепчет он ее спящему телу, крепче прижимая к себе. Он прекрасно понимает, что может поджарить ее заживо, но, по крайней мере, этот огонь построен на любви. - Желанна.

***

Утром она просыпается раньше него, и кажется, что такое случается редко. Поначалу было почти страшно просыпаться в незнакомом месте на смутно знакомой кровати. Но потом она обернулась, увидела его и почувствовала, что всё как в старые добрые времена. Сейчас она всё еще смотрит на него, сидя рядом и размышляя о карме. Она протягивает руку над его распростертым телом, чтобы взять телефон с прикроватной тумбочки. Ее имя по-прежнему является его паролем, и, немного покопавшись, она случайно обнаруживает, что у этого маленького лживого ублюдка все ее фотографии и видео, которые он когда-либо снимал, по-прежнему хранятся в специальных папках, включая ту, которую, как он заставил ее поверить, она стерла собственноручно. Конечно, у него должны быть копии, но она даже не может заставить себя разозлиться. Она тоже не поделилась с ним своими секретами. Например, откуда она знает марку сигарет, которые он курил на первом свидании, и что она хранит их в своей сумочке, или что время от времени ей нравится медитировать в темноте, вспоминая его голос, или что иногда она прикрывала рот своему парню, когда у них был секс, чтобы она могла притвориться, что это он разговаривает с ней, направляет ее, хвалит или унижает - он многого не знает, но узнает в свое время. Возможно. Если заслужит. Она фотографирует его умиротворенное, спящее личико для своей новой, специальной папки и кладет его телефон обратно на тумбочку. Она занимается тем, что ерошит его волосы, пока он не шевелится. - Ты выспалась? - Потягиваясь, он бормочет хриплым и нетвердым голосом. Она наклоняет голову, глядя на него. - А что? - Ты сегодня занята. О, да, конечно, занята. Не то чтобы прошлой ночью она была занята, но боль в ногах грозит продолжаться несколько дней подряд. - О. И что я буду делать? Он подмигивает ей, воплощенное довольство. Она не знает, видела ли его когда-нибудь таким спокойным, и это немного согревает усталое сердце. - В гостиной по-прежнему почти пусто. Ты поможешь мне выбрать диван.