Пролог

      На часах полночь. В квартире на «Парквей — Авеню» нигде не горел свет, кроме едва пробиваемого в щёлочку слегка притворённой двери, луча настольной лампы, которая тоже казалось грозила перегореть, из-за того, что в торшер, красиво украшенный цветами на бежевом фоне, уже давно не вкручивали новую лампочку. Купить всё никак ни с руки, но Хелен хватало: уроки она старалась делать всегда при дневном свете, чтобы потом не напрягать глаза по вечерам, как напутствовал ей папа, так же рисовать, читать, записывать итоги прошедшего дня в свой любимый блокнот — всё это только светлым днём, а когда спускаются сумерки, проводить время за более спокойными вещами. Обычно, они с папой смотрят что нибудь интересное по телевизору, но опять же всего час, а потом он читает ей сказки, пока она удобно устроившись головой на его коленях с трепетом наслаждалась прикосновениями его пальцев в своих волосах. Папина ладонь такая тёплая, его пальцы очень нежные, всегда касались так правильно, хорошо, что в такие моменты, девочка чувствовала себя по настоящему защищённой, в безопасности. С папой ей всегда очень надёжно, когда он рядом, все плохие сны и мысли улетучивались, заставляя её расслабиться, сосредоточиться только на родном голосе и пальцах, что ласково касались щёк, лба, подбородка, губ. — Принцесса была так же красива, нежна, невинна и прекрасна. — голос папы, убаюкивающе шептал, дыхание его было размеренным, правда иногда выдохи получались особенно трепетными, а томящий юную душу шёпот приобретал сводящую с ума хрипотцу. — Так же, как моя драгоценная Весна. — взгляд папы тут же устремлялся на неё, полусонную, разморённую и разомлевшую от его ласк, глядящую на него из-под ресничек. Хелен в ответ льнула к его ладони, прижимаясь щёчкой. Мартин улыбался искренне, так тепло, влюбленно, всей кожей ощущая что сердце в груди блаженно заходится только от одного вида его дорогой доченьки. Так сумасшедше прекрасно, ошеломляюще осознавать, что любишь свою кровиночку больше жизни, но теперь гораздо сильнее, неправильнее и от этого становилось страшно. Боже милосердный, неужели он действительно сошёл с ума, если в такие моменты единения сгорает от желания прильнуть к губам дочери, вобрав в себя всю сладость ее невинности. Прекрасной, хрупкой юности, что тонким шлейфом окутывала её, заставляя гореть все внутри стоило лишь представить как к ней подходят посторонние, говорят с ней, прикасаются. Господи, ей ведь нужно ходить в школу, без всяких сомнений Хелен часть общества, и общение с людьми ей необходимо, особенно в таком ещё столь хрупком возрасте, но Мартин все чаще ловил себя на мысли, что очень сильно хочет спрятать дочку, своё сокровище дома, под замком и никуда не отпускать, движимый лишь желанием защитить, уберечь, чтобы никто не обидел, не унизил. Не посмел опорочить. Его девочке семнадцать и она только его Принцесса. Только для него её взгляд, смотрящий прямо в сердце, только для него взмах её ресничек, такой любимый разлёт густых бровей, греховно приоткрытые губки, чуть заплошное дыхание и красные щёчки. Её ответные, робкие ласки, сводящие с ума, томительные, кружащие голову из раза в раз, возносящие к самому небу и абсолютное обожание. Всё это только для него и будь он сотню раз наказан за такие непотребства, но страшнее и мучительнее, когда они не вместе. Господь, страшно так, что просто невыносимо унять нарастающую тревогу и тоску, пока в кольце рук не окажется родное тело, с придыханием шепчущее «папа». — Папочка. — Хелен тихонечко прошептала, смотря на фото самого любимого и единственного мужчины во всей её жизни и не могла сдержать улыбку. Прямо перед ней в двойной рамке папа был ещё в юности, и сейчас. Она всегда знала, что её папа очень красивый, привлекательный мужчина и с годами это ничуть не изменилось. Девочка очень сильно любила в нем всё: и его ёжик торчащих волос когда ему тоже было семнадцать, и его угловатость и те же щёчки, что теперь передались как самое дорогое, ей самой, и его улыбку. Она обожала его крепкое тело, его теперь уже длинные до лопаток волосы, его колючую щетину, томный, усталый взгляд и уверенные, чётко выверенные движения во всём. Любила его сильные руки, пальцы которые дарят наслаждение прикосновений. От его слова в её мире зависело всё и она это очень любила. Рука, в которой был цветной карандаш небесно голубого цвета, дрогнула. Сердце сжалось от беспокойства, ведь уже глубокая, тёмная ночь, а папы до сих пор не было дома. Хелен честно пыталась убедить себя, что он скоро будет, должно быть просто задерживается на работе, но на душе было неспокойно — она знала, где ещё он мог сейчас находиться и к исходу полуночи, когда стрелка часов показала пять минут первого, просто не выдержала мук ожидания, порывисто вставая из-за письменного стола. Выглянула в окно — темнота. Ничего вообще не видно, опять по выбили лампы уличных фонарей во дворе. Девочка даже предположить не могла, что ночь бывает такой недружелюбной, тёмной и суровой. Отыскала в полутьме комнаты джинсы и футболку, споро облачаясь в них, вместо сорочки до колен, в которой была до этого. Сердце в груди всё так же трепещет, покалывает кончики пальцев. Страшно одной выходить в такое время, но предчувствие просто кричит о том, что папе она сейчас очень нужна. Поэтому ни секунды более не мешкая, Хелен щёлкнула кнопку лампы, погружая комнату в такую же густую тьму, вышла в коридор гостиной, только успевая скинуть тапочки и надеть свои кроссовки прямо так, не включая свет, наощупь. Затем подхватила ключи и вышла из квартиры. *** Прохладный ночной воздух сразу же дал о себе знать и Хелен пожалела о том, что не надела поверх футболки ветровку. Ветерок тихонечко трепал кроны деревьев, создавая при этом едва различимый шум, который разносился по всему двору. Девочка огляделась, на площадке конечно же было пусто, что не удивительно. Вообще, на целый квартал она не увидела ни одной живой души. Но это только пока. Стоило ей выйти за пределы квартала, как на довольно-таки освещенной улице почувствовала себя намного неуютнее, чем в своём тёмном дворе. Проходя мимо баров Хелен то и дело встречала на пути подвыпивших совсем или ещё нет, мужчин далеко не приятной наружности, которые провели время с досугом, а теперь вот праздно шатались по улицам в поисках неприятностей или же с намерением устроить их кому то другому, причём последний вариант явно привалировал. Она нервничала от того что ей было очень страшно быть одной и не дай бог угодить в те самые неприятности, то и дело прибавляла шаг по направлению к нужному месту только услышав за спиной плевки, кряхтение или выкрики которые к ней не относились в принципе, лелея надежду на то что найдёт папу именно там, чтобы они вместе вернулись домой и легли в обнимку спать, потому что она совершенно точно не собиралась оставлять его в таком состоянии одного. Ещё мгновение, и девочка всё же отыскала заветный адрес по которому находился круглосуточный бар, забегая внутрь чуть ли ни с разбега. В нос тут же ударил едкий запах табака, алкоголя и вспотевших тел, успевших как следует надышать не большое помещение. Вокруг было шумно, мужчины, да и женщины тоже гоготали на все лады и тональности, смеялись, перекрикивали друг друга, а у Хелен ощутимо закружилась голова, ведь к такому она не была привычна, потому что папа никогда не позволял себе пить дома. Он вообще выпивал крайне редко, но когда это все-таки случалось, очень болезненно перетерпевал все последствия. Проталкиваясь буквально вглубь помещения, она отчаянно искала глазами папу, молясь всем святым на свете, чтобы он был здесь, иначе просто не представляла где ещё его искать. Девочка не удержала вздох облегчения, когда среди толпы за столиком у окна увидела родную спину, опущенные плечи и такой любимый слегка небрежный пучок, который сама собирала отцу утром перед своим уходом в школу. Папа очень любит когда она делает ему прически или же просто расчёсывает по вечерам волосы. Это их полюбившаяся традиция, и слабость самого Мартина, который так полюбил пальчики дочери, перебирающие длинные пряди. Впервые это началось, когда доченька была ещё маленькая, а у него в тот момент волосы отрасли так, что едва касались плеч. Его парикмахер мисс Уотсон ушла в отпуск, а никому кроме неё свою голову мужчина доверять никак не хотел, поэтому решил воздержаться от походов в парикмахерскую. Но Хелен тогда так понравился новый имидж папы, что она уговорила его не стричься. Он конечно же уступил, пусть они были у него от природы непослушными, вьющимися, но своей принцессе отказать не мог низачто. Тем более когда впервые ощутил то, как приятны прикосновения к голове, когда любимые пальчики утопают в мягкости волос. Вот и сейчас глядя на могучую папину спину, на вспотевшие слегка волосы, ближе к линии роста выбивающиеся прядки, Хелен тихо прошептала: — Мой любимый, слава богу я тебя нашла.