Никому и низачто не отдам

      И зачем он так напился, когда вместо того чтобы быть в этот миг дома, рядом со своей малышкой, наслаждаясь ею и её запахом, готовя ей её любимый горячий шоколад на ночь, он так похабно и совершенно бессовестно гробит самого себя. Нет, вовсе не тем, что пьёт, создавая тем самым лишние испытания и мучения своему организму — нееет, в таких делах у него уже есть опыт. Давным давно, правда, а сейчас остались только мерзкие уродливые напоминания которые изо всех сил скрывает под рубашкой, чтобы не травмировать свою единственную радость в жизни. Со своей болью каждый справляется по разному — это до одури глупое оправдание для столь безрассудного поведения. Он не знал зачем вообще так напился, вернее знал, но лучше от этого не становилось, ведь уже сейчас чувствовал себя не очень: жутко хотелось спать, кружилась голова, а в прокуренном насквозь помещении было так душно, что на лбу и висках появилась испарина. Единственное, чего он хотел, это поскорее встать и уйти прочь домой, к дочери в объятия, подальше от так опостылевших друзей, которые больше относились к категории давно забытых приятелей. Мартин уже давно расплатился с официанткой, однако для того чтобы встать, у него все никак не находилось сил. «Слишком перебрал» — пронеслось в голове. Он уже наполовину слушал гогочущих оболдуев, давно утрачивая нить повествования, сосредоточенный лишь на одном: — Надо встать и идти. — шептал про себя Мартин, сдвигая рукой выбившуюся из пучка прядь волос за ухо. — Да ладно тебе, куда ты? — послышался гогочущий пьяный голос напротив, заставляя мужчину с трудом поднять плывущий взгляд. — Мы же только недавно пришли, оставайся — выпить есть, сейчас ещё подцепим кого-нибудь, растормошимся! Перспектива была бы заманчивой, если бы так отчаянно не хотелось уйти прочь. Голова начинала раскалываться, и Мартин явственно чувствовал, что на утро в ряд ли получиться подняться с постели без последствий. Очевидно, что в этот раз его эгоистичное, попустительское желание поразвлечься и отдохнуть зашло довольно далеко. — Нет. Меня дочка дома ждёт. — несмотря на то, что состояние сейчас оставляет желать лучшего, Мартин звучал на удивление твёрдо, безапелляционно. Жаль только, что «нет» он умел говорить не всегда в первую очередь себе самому. Если бы умел, то его дорогой доченьке не пришлось бы наблюдать за его пьянками в перерывах между нерадужной перспективой потерять работу в одном из элитных учебных заведений, в которое когда то, желая сыну исключительно лучшего, устроил его отец. После выхода на пенсию, Лео как давно хотел, передал сыну место преподавателя архитектуры в центральном колледже искусств, конечно пропустив факт того, что эта профессия ему до сих пор против души. Мартин спустя почти двадцать лет так и потеплел к этому детищу, рассыпая в пыль все ожидания отца, которые в нем зародились ещё тогда, в день его возвращения в Нью-Йорк. Этим вероятно выражалось теперь его «бунтарство» в виде периодических желаний выпить, пойти против, доказывая что не смирился, не смириться и мириться не станет. Уотерс старший справедливо опасался того, что вылеченная ещё тогда, двадцать лет назад депрессия у сына вновь начала вырываться наружу, что в свою очередь было опасно для Хелен, которую никто из родни так и не посвятил в некоторые особенности папиного здоровья. И Лео и Джулия переживали за девочку, многократно давая сыну понять что непротив были бы приютить её к себя на какое то время, а Мартин в ответ только стискивал зубы до выступающих желваков на тонких, точёных скулах, сжимал кулаки и часто дышал, молча закрывая за собой дверь в родительский дом. Сама мысль о возможной разлуке с Хелен невыносимо жгла, сводила с ума и парализовывала буквально до помутнения рассудка. «Никому…низачто, не отдам…» — завертелась в голове навязчивая мысль, стоило только подумать об этом преступном намерении со стороны отца. — Никому не отдам своё дитя! — шипит Мартин, неожиданно начиная говорить вслух, обращая этим внимание на себя. — Пусть даже не думает забрать её у меня… — язык не слушается, в груди холодно, а в голове туманно но вскоре рядом повеяло таким свежим теплом, что мужчина на мгновение стал чувствовать себя немного лучше. Сбивчивое, влажное дыхание прямо рядом с ухом всколыхнуло целую волну мурашек от поясницы до самого затылка: — Папочка…– тоненькие пальчики так знакомо, по родному обхватили плечи, а любимые чувственные губы прижались к виску, заставляя мужчину инстинктивно наклонить голову, поддаваясь навстречу ласковому прикосновению. Доченька. Любимая, самая милая на всём свете. — Родной мой, пойдём домой. — лепетала дрожащим шёпотом Хелен, поглаживая отца по плечам, её губы мягко кружат от виска к щетинистой щеке, прижимаются, безмолвно сообщая о тоске в течении всего дня, пока они не виделись. Мартин не обращал внимание ни на что, ни на кого постороннего, поглощённый только невероятно свежим запахом её тела, и волнующими как плоть, так и душу прикосновениями. Охватила тревога, он аккуратно, но твёрдо взял Хелен двумя пальцами за подбородок, побуждая встретиться взглядами: глядел на свое сокровище хмельным, плывущим, но по прежнему ястребиным взглядом. Дыхание совсем подводит в её присутствии, до того она прелестна, так хрупка и уязвима. Боже, ведь она шла сюда тёмной ночью, совсем одна — крошка подвергала себя такой опасности. — Почему ты вышла из дома так поздно? — твердым тоном задал вопрос Мартин, не зная куда деть собственных рук, а его пальцы собственнически, на грани нежности, дрожи и паники водили по белой коже на подбородке дочери. — Разве я не предупреждал, что так себя вести нельзя? — он слегка с нажимом притянул Хелен к себе, вперившись жадным взглядом в её призывно приоткрытые губы. Господи, насколько же велико искушение. Его грудь под тёмно-синей рубашкой заполошно вздымалась то вверх, то вниз, до умопомрачения хотелось большего, запредельно, до самых краёв, чтобы всего себя заполнить ею без остатка. Такая кроткая, но не отводит глаз, а только смотрит осоловело, с беспокойством, невыразимой любовью. Поглаживает пальчиками по скуле, отводит ему за ухо прядь волос, нежно поднырнув ладошкой чуть выше воротника к шее, чтобы помассировать её ближе к линии роста волос. Затем кладёт ладонь на макушку, оглаживает, проверяет пучок, ощупывая волосы, и этого всего так много, но в то же время так панически не хватает, что у Мартина кружится голова от нежности. «Мое…моё…моё. Все это только моё.» — бьётся в голове, и он несмотря на большое количество людей вокруг, все равно наклонился, чтобы оставить в уголке губ Хелен поцелуй. — Предупреждал, но я волновалась. Тебя не было слишком долго. — ответила Хелен не сводя томных глаз с отца. Так он был прекрасен даже сейчас, его волосы небрежно выбились из прически, взгляд туманный, суровый, такой усталый что девочке нестерпимо захотелось поскорее уложить своего любимого мужчину без одежды прямо в постель, распустить его волосы, запустить в них пальчики и баюкать, нежить, лелеять. Она чувствовала себя немного иначе, стоило получить такой сокровенный поцелуй от папы, в который кроме своей любви он вложил что то ещё…что-то голодное, страстное, первобытное. Чтобы она почувствовала, что для него она не только любимая навсегда малышка, но ещё и желанная, привлекательная девушка. Папа аккуратно взращивал в ней те самые росточки уверенности в своей неотразимости, давал ощущать себя привлекательной, необходимой, желанной, всегда говорил что дышит ею, ни в силах надышаться и это то самое чувство, которое он не променял бы ни на что на свете. Хелен слушала, впитывала в свою суть, прятала в сердце, внимала каждому слову папы, с наслаждением принимала каждый его комплимент, каждое прикосновение. Точно так же, как сам Мартин не мог физически без родных, любимых, робких рук своей доченьки. Изрядно пьяные приятели бубнели, хохотали, даже обращались в его сторону, однако Мартин целиком и полностью был весь в своей Хелен, пытаясь найти в себе силы чтобы унять накатывающее волнами то в сердце, то в голову растущее возбуждение, наблюдая за тем, как плавно качнулась сформировавшаяся красивая грудь Хелен. — Что я тебе говорил про такие откровенные вырезы? М? — прохрипел Мартин кивая головой на v-образную форму декольте на футболке дочери. Его брови сошлись на переносице, а на лбу проступила испарина, крупными градинами спускаясь по каждой морщинке, каждому сосуду и венке, так красиво очерчивающих папин высокий лоб причудливыми узорами, что Хелен своими стеклянными восхищёнными глазками начисто им залюбовалась. Приложила ладонь робко от того, что при посторонних, но не менее чувственно, чтобы успокоить провела ею в разные стороны, собирая солоноватые капли с его лба, а папа при этом оставался таким же невозмутимым, стараясь очень хорошо скрывать эмоции, однако все равно от девочки не укрылось то, как протяжно вдох вырвался из его горла и блаженно закатились глаза. — Не волнуйся. Прости меня, больше этого не повториться — я безумно спешила. — сбиваясь на всхлипывающий шепот сказала Хелен, перемещая свою ладонь ему на щеку, а затем немного выпрямилась чтобы помочь отцу подняться. Уже на пол пути Мартин обхватил дочь за плечи и вздохнул, обдавая любимое лицо горячим дыханием и запахом спиртного: — А если повторится, я разрежу эту тряпку в лоскуты. Поняла меня, Хелен? — он вдруг только сейчас понял, что давно следовало заняться гардеробом дочери и уж если не разрежет ненавистную вещь, то пересортирует точно. — Поняла, мой родной. — незамедлительно отозвалась Хелен, когда отец, будучи на голову выше неё выпрямился в полный рост, продолжая прижимать её к себе. Она тут же крепко, цепко словно детёныш коалы свою мать, обхватила отца за поясницу, и несмело нырнула пальчиками под участок его расстёгнутой рубашки, чтобы погладить оголённый участок его груди, покрытой редкими волосками. Мартин свистяще выдохнул через нос, наклонился, чтобы прижаться своим лбом ко лбу Хелен, при этом накрывая её ладонь на груди своей собственной. Благо отец своей широкой грудью скрывал её от барной стойкой и ещё с полдюжины столиков, за которыми сидели люди, и их проявления чувств остались незаметными. Да и в ряд ли кто нибудь из них мог обратить на них внимание, так как всем им было абсолютно все равно. Кроме разве что только все тех же приятелей Мартина, которые улюлюкали не переставая: — Хэй, Мартин, это что, твоя дочь? Серьёзно? Красивая такая… Мартин ощутил, что у него начинает темнеть в глазах, зажмурился, слегка пошатнулся, чтобы резко развернуться, но едва навис над пьяным бахвалом, намереваясь высказать все, что думает как Хелен обхватила его двумя руками за торс, пытаясь отвести в сторону выхода. Кровь бурлила в жилах до предела, шумела в ушах, все внутри горело — этот подонок должен был ответить сполна, однако Хелен, дорогая Птичка, так крепко, всем своим дрожащим напуганным тельцем жалась к его боку, что он просто напросто сдался. Не осталось сил, слишком хотелось единения с любимой доченькой. Поэтому он обнял свою Хелен в ответ, позволяя увести себя, и уводя её — своего ангелочка прочь из этого прокуренного, порочного бардака.