Пролог

      Резкий вдох. Она будто бы вынырнула из глубин океана, а на деле всего лишь пришла в сознание. По белой плитке на стенах и запаху, отдаленно напоминавшему медицинский спирт, девушка догадалась, что находится в больнице. Голова несчастно гудела. Левая рука жутко чесалась, но поднять её сил не было. Ноги по какой-то не виданой причине не сгибались в коленях.       Она чувствовала себя сломанной куклой. Нет, она ею являлась.       Думать не было сил: хотелось лишь отключиться. Ей показалось, что она переходила границу между сном и явью ни один раз за последние сутки… Неделю? Она не была уверена.       В какой-то момент к ней в палату зашел мужчина в халате. Не трудно было догадаться, что он являлся врачом в этой больнице. Единственное, что не давало покоя так это его национальность. Доктор — японец. Казалось бы, что в этом такого? Но, он и говорил по-японски, а это уже пугало.       — Как вы себя чувствуете, Каяо-чан?       Нервный смешок вырвался из груди против воли. Девушка прекрасно осознавала, что мужчина перед ней говорит на японском языке, но при этом могла дословно перевести все, что он произносил. И что за набор букв в конце он сказал?       — Каяо-чан? — неловко повторил доктор.       У девушки приоткрылся рот в удивлении. Настолько глупо она чувствовала себя в последний раз на собеседовании при устройстве в забегаловку быстрого питания. Там ей задавали такие же странные вопросы таким же снисходительным тоном.       — Нормально…? — полувопросительно ответила она.       Было не до шуток. Её голос звучал так, будто бы она являлась прирожденной японкой, хотя девушка могла поклясться на Библии, что не знала этого языка.       На глаза набежали предательские слезы, которые она усиленно пыталась удержать в себе. Ногти на правой руке больно впились в ладонь. В голове набатом билось: «Проснись! Проснись! Проснись!»       — Вы помните, что с вами произошло, Каяо-чан?       — Отчасти, — она нервно кивнула, смотря сквозь белое одеяло в район своих ног.       — Вы попали в аварию вместе с родителями на трассе Е14… — начал доктор, внимательно наблюдая за реакцией девушки.       Её лицо не выражало ни единой эмоции, пока внутри себя она билась в панике.       Никакой трассы Е14 она не знала и в аварию вместе с родителями не могла попасть. Её папа находился в их родном городе, а с матерью она давно уже не общалась. Прав, чтобы водить машину она не имела. Возможно, её перепутали с кем-то?       — Простите, но… — она осеклась, не сумев закончить фразу.       Голос был другим. Нет, он не был охрипшим, осипшим, сломленным. Господи, подберите любое прилагательное и оно со сто процентной уверенностью не подойдет сюда.       — Я понимаю, Каяо-чан, — снисходительно продолжал доктор, положив руку на её плечо. — Это тяжело, но могу заверить тебя, что все обошлось! Твои родители в полном порядке и в приемные часы обязательно смогут навестить тебя!       Нет, нет, нет… Эти слова бред сумасшедшего. Она сошла с ума. Её точно хотят свести с ума!       Да, спорить нет смысла, ведь, авария была. Но девушка находилась на горных лыжах, и в неё врезался на огромной скорости какой-то шумахер весом под сто килограмм. Она прокатилась половину горы кубарем, не чувствуя ног и рук, отбив себе все ребра, и под конец увлекательного спуска отключилась.       Да, именно это с ней произошло. Ничего другого не было, и быть не могло.       И это вечное Каяо-чан, что это? Имя? Фамилия? Пойди и разбери этих японцев…       — Произошла какая-то ошибка…       — Я понимаю, Каяо-чан, — в очередной раз пролепетал доктор. — Поэтому я не буду на тебя давить и оставлю отдохнуть. Твои жизненные показатели пришли в норму, а переломы обязательно срастутся. Сейчас тебе необходим лишь отдых и забота близких.       — Стойте! — схватив его за рукав, крикнула девушка. — Я хочу себя увидеть! Дайте мне зеркало, прошу.       — Каяо-чан…       — Пожалуйста, доктор!       Мужчина как-то горестно помотал головой, но просьбу выполнил. Вытащил из кармана маленькое зеркальце, давая девушке возможность рассмотреть себя.       Кажется, что он говорил что-то. Вроде бы «все пройдет, и не переживайте». Но, она его совсем не слушала, глупо моргая и мотая головой в разные стороны. Это было лицо не Екатерины Максаковой. Это было тело не Екатерины Максаковой. Это был голос не Екатерины Максаковой.       Эта оболочка не принадлежала ей. Она находилась в теле девчушки-подростка из Японии. Сколько этому ребенку было лет? Почему она находилась в её теле?       Верить в реинкарнацию? Да ни за что в жизни!       Стоп… Она же не могла? Нет, она не могла умереть на той чертовой горе из-за того чокнутого мудака. У нее же жизнь только началась. Ей всего двадцать, а это даже не четверть века.       В тот день она проплакала так долго и горько, как не плакала уже несколько лет. Верить в этот бред сумасшедшего она отказывалась. Точно также отказывалась от встречи с «родителями» ссылаясь на то, что была не готова к тому, чтобы они видели ее в таком состоянии.       Сломанные ноги и левая рука не давали нормально двигаться. Отчаяние заставляло прокручивать в голове как можно больше бредовых мыслей. Она варилась в соку из этих эмоций, казалось, вечность. На деле прошла неделя относительной тишины.       С ней никто из медсестер или докторов не заводил напрасных разговоров. «Родители» не пытались больше вломиться в палату, принося только разные фрукты своей дочери.       От процедуры к процедуре за случайно брошенными фразами, девушка узнала базовую информацию об этом теле. Говорить «о себе» ей не хотелось. Потому что эта девочка в зеркале не являлась ей, и Екатерина Максакова не хотела становиться подростком из Японии.       Мори Каяо — имя несчастной, предположительно погибшей в той автокатастрофе девочки. То, что Мори — это фамилия, а Каяо — имя, соответственно, удалось понять не сразу. Каждый раз, слыша, как к ней обращаются со всеми суффиксами, у девушки дергался глаз вместе с бровью.       Этому ребенку было четырнадцать, следовательно, она вовсю училась в школе. В России её бы называли восьмиклассницей, а в стране восходящего солнца она была ученицей второго класса средней школы. Только вот для девушки, что давно закончила свои одиннадцать классов, эта информация была неинтересна.       Если говорить честно, то её в принципе мало интересовала жизнь Каяо Мори. Она не хотела знать о ней ничего, но случайно брошенные фразы настолько крепко оседали в сознании, что от ночи к ночи она плакала все также сильно.       Девушка не была бездушной и прекрасно осознавала, что у этого дитя своя жизнь, полная друзей, любящей семьи и приключений. И ей было жаль как прошлую обладательницу этого тела, так и её окружение. Екатерина Максакова, даже для родителей, не была готова, притворится их ребенком.       Она отказывалась играть роль чьей-то дочери, подруги или девушки в этом теле. У неё была своя семья и друзья там в России. И она хотела к ним вернуться и была готова на многое ради этого.       На одной из процедур девушка обратила внимание на календарь и, кажется, впала в ступор не на один час. Очнувшись от шока в своей палате, она дождалась прихода медсестры, чтобы спросить дату.       Двенадцатое мая две тысячи четвертого года.       Она же ещё даже не родилась.… До её настоящего дня рождения еще целых пять с половиной месяцев, когда как день рождение Каяо Мори прошел в марте.       Мысли о том, чтобы сбежать в свой родной город в России сменились на то, что сейчас там не к кому возвращаться.       — Значит ли это, что у меня есть пять месяцев? — как-то раз в глубокой ночи прошептала девушка.       Неизвестность пугала. С каждым днем паника не уменьшалась ни на грамм, а только возрастала с новой силой.       В общей сложности прошло полтора месяца с момента, как Максакова очнулась в чужом теле в больнице и на другом конце света. Переломы срослись, гипс сняли, и настало время учиться заново ходить.       Возможности отнекиваться от встречи с «родителями» больше не было.       Так, пятнадцатого мая чета Мори прибыла в палату дочери с цветами, конфетами и мандаринами. Мама девочки долго плакала, дрожащими руками обнимая единственную дочь, пока отец строгим взглядом сканировал ребенка на предмет повреждений.       Максаковой нечего было сказать этим людям. По правде говоря, она боялась открыть при них рот.       — Каяо-тян….       — Не надо, — слишком резко вырвалось у Максаковой.       Первое и такое грубое предложение из уст четырнадцатилетней девчушки своим обеспокоенным родителям. Волновало ли это девушку? Нет. Ей не нравилось до дрожи в пальцах это жалостливое Каяо-чан. Лучше пускай никто больше не будет произносить имени этого тела, чем она услышит его вновь.       — Я устала, — тихо выдала она, стараясь не смотреть на женщину.       — Конечно, милая, — пытаясь погладить её по волосам, говорила мама Каяо.       Но Максакова старалась сделать все, чтобы минимизировать с ней контакт, уклоняясь, каждый раз от чужих прикосновений.       — Ты такая сильная у нас, — шептала женщина, смахивая не прошеные слезы.       — Через несколько дней мы поедем в наш дом, — проговорил глава семейства.       — Прости, что обставили все без тебя…       Девушка неопределённо повела плечом, стараясь показать всю свою безразличность к этой ситуации.       Ведь, тот дом, в который её хотели отвезти, не был её. Неважно как его бы обставили, являлся бы он точной копией её дома в России, он бы все равно не стал ей родным.       Покидать стены больницы не хотелось от слова совсем. Находясь в них, Максакова ещё могла убедить себя в том, что это все сон или розыгрыш, но выйдя за их пределы такой возможности уже не было.       Передвигаться на костылях — занятие не из легких. Несмотря на всю усталость в руках, девушка прекрасно осознавала, что окружающий мир — это ужасная реальность. Япония. Токио. Двенадцать часов дня тридцать первого мая. Она плакала, смотря через окно маленькой машины на улицу.       Родители Каяо Мори думали, что это из-за страха их дочери после аварии, поэтому пытались её всячески отвлечь. Но на самом деле она плакала от безысходности. Сколько бы времени не прошло, она не могла принять ситуацию, в которой оказалась.       Глубоко внутри её ломало от невозможности связаться с подругами и папой. Ломало от того, что она не слышит родную речь. Боязнь от осознания того, что возможно она не сможет заговорить на русском языке больше, душила её с новой силой из раза в раз.       Это не то же самое, что уехать в другой город, оборвав все связи. Екатерина Максакова никогда не желала этого.       Стоя на пороге её нового места жительства и смотря под ноги, об которые трется лысая кошка, у нее было только одно желание: пнуть это создание от себя подальше. Это не её питомец. У нее была лохматая черно-белая дворовая кошка, а не сфинкс. Это не её родители, что обнимают за плечи, помогая медленно передвигать слабые ноги.       Это не её жизнь.