Первое свидание

Базиль выскочил из квартиры семьи Шэриз, перепрыгивая через ступеньки и едва не теряя равновесие. В этот миг его меньше всего заботила собственная неосторожность. Единственным страхом, ледяной иглой коловшей сердце, стала мысль упустить Фаину. Он отчетливо представлял, как обиженная, охваченная праведным гневом девушка исчезает в лабиринте городских улиц, лишая его последнего шанса на объяснение. Сумерки уже густо окутали улицы Королевства, превращая очертания особняков в причудливые тени. Тяжелая подъездная дверь за спиной Базиля жалобно скрипнула и захлопнулась. Замерев на верхней площадке лестницы, Базиль отчаянно всматривался в лица редких прохожих, надеясь выхватить из полумрака знакомый изящный силуэт. Интуиция, подкрепленная каким-то необъяснимым порывом, заставила его пойти налево. Он спустился и почти побежал по мостовой, пока впереди не показалась низкая кованая ограда сквера, выдержанного в строгом английском стиле. Там, среди аккуратно подстриженных газонов и узких гравийных дорожек, он наконец увидел её. Фаина Шэриз шла стремительно, не оборачиваясь, словно пыталась убежать не столько от очередного кавалера, сколько от самой своей участи. Базиль настиг её на главной аллее, где под сенью старых серебристых берез воздух казался прозрачнее и холоднее. Сквер жил своей неспешной, умиротворенной жизнью, контрастировавшей с бурей в душе юноши. Немногочисленные пары чинно прогуливались под руку, наслаждаясь вечерней прохладой. Какой-то господин в котелке лениво посвистывал, выгуливая на длинном поводке чёрного шотландского терьера. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к чужим драмам, и лишь хруст гравия под быстрыми шагами Базиля нарушал эту безмятежную гармонию. — Фаина, постойте! — задыхаясь, выкрикнул Базиль. Он мягко, но настойчиво перехватил её за локоть, пытаясь пресечь этот безумный бег. Девушка отпрянула, точно от удара. Резким, почти грубым движением она вырвала руку, и в вечернем свете её глаза сверкнули такой яростью, что Базиль невольно отступил. Они замерли друг напротив друга. Сердце колотилось в груди и оба тяжело задышали, стараясь привести дыхание в норму. — Не смейте ко мне прикасаться! — голос Фаины дрожал от захлестнувших её чувств. — Вы явились в мой дом, купили согласие моего отца своими благородными речами и теперь полагаете, что имеете право на мою благосклонность? Взъерошенная, гневная и бесконечно прекрасная в своем бунте, она казалась воплощением огненной стихии. Базиль смотрел на неё, чувствуя, как внутри закипает волна жгучего восхищения и любования. Его план, столь выверенный и безупречный в теории, вдребезги разбился о реальность её характера. Но Базиль всегда верил, что неудачи даруют больше азарта. Именно в таких столкновениях он находил стимул идти дальше и работать лучше. — Мадам, — заговорил он тише, и в его тоне странным образом переплелись ирония и отчаяние. — Теперь я в полной мере осознаю свою ошибку. Вас полюбить способен лишь самоубийца! Не знающий страха авантюрист, который не мыслит жизни без губительного азарта. Он сделал шаг вперед, игнорируя её предостерегающий жест и суровый, пронзительный взгляд больших зеленых глаз. — Ходить по самому лезвию ножа, ежесекундно рискуя сорваться в бездну — вот что сулит жизнь с вами под одной крышей! Фаина замерла, пораженная его внезапной дерзостью. Гнев всё еще пылал внутри, но в словах Базиля прозвучало нечто такое, что заставило её на мгновение опустить невидимое оружие. В этой тираде, внешне похожей на попытку оскорбить, она уловила странную поэзию и тонкий сарказм, который уже начинал ей нравится. Базиль не молил о прощении, не искал оправданий и не пытался вызвать жалость. Он бросал ей вызов, открыто признавая и уважая её силу. Базиль сам не ожидал от себя подобной прямоты рядом с этой девушкой, но отступать поздно. Заметив на лице Фаины замешательство, смешанное с искренним удивлением, он понял, что разговор свернул в нужное русло. В груди, где-то под ребрами, сладко заныло. Это было предчувствие маленькой победы, которыми он всегда так дорожил в своей работе и которыми так гордился. Молчаливым жестом Базиль указал на скамью, притаившуюся в тени раскидистой липы. Пара направилась к этому укромному уголку, сохраняя дистанцию и избегая случайных взглядов. Базиль, верный правилам хорошего тона даже в минуты душевного смятения, замер и дождался, пока Фаина присядет, и после этого опустился на край скамьи сам. Поправляя полы пиджака, он с досадой обнаружил, что шляпа от быстрого бега съехала набок. Он поспешно выровнял её, стараясь вернуть себе хотя бы видимость невозмутимости. Фаина сидела неподвижно, привычно выпрямив спину, словно невидимый корсет балетной выправки не позволял ей расслабиться ни на миг. Её голова была гордо поднята, а взгляд устремлен вглубь сквера. Базиль пытался подобрать слова, чтобы возобновить диалог, но девушка опередила его. — Вы должны понять меня, мистер Фертих, — начала Фаина, и её голос звучал ровно, почти отстраненно. — Что для актрисы, что для балерины брак — это зачастую финал карьеры. Сцена не прощает забвения, а беременных редко ждут назад. — Насколько мне известно, вам это не грозит, мисс Шэриз, — осторожно отозвался Базиль, тщательно взвешивая каждое слово. — Ваш отец весьма доходчиво объяснил мне суть вашего положения и то, что произошло тогда... Он внезапно осекся и замолчал, испугавшись собственной бестактности. Ему меньше всего хотелось бередить её старые раны, заставляя вновь проживать те кошмарные недели после злополучного падения. Фаина медленно повернула голову, изучая его напряженное лицо. Она видела его резко обозначившиеся скулы и то, как мягкие черты лица теперь застыли в суровой и жёсткой маске. — Вы что же, переживаете? — в её голосе прозвучало неверие. — Полно вам. Те раны больше не тревожат меня так, как прежде. Я научилась сосуществовать с ними, и если боль напоминает о себе, то лишь в тишине ночей. — Они лишают вас сна?! — вскричал Базиль, и в его глазах отразился неподдельный испуг. Он резко повернулся к ней, и их взгляды встретились. Это произошло так внезапно и интимно, что оба в замешательстве опустили взор, смущенные этой нечаянной близостью. — Переживаю, Фаина, — глухо признался он. — Я ведь не знал, что с вами случилось «это». Если бы я знал, я бы... — Что бы вы сделали? — Я бы пришел к вам, обязательно пришёл. Хотя бы просто проведать, — ответил Базиль, глядя на свои руки. Губы Фаины едва заметно дрогнули. Эти по-детски невинные слова, лишенные двойного дна и не требующие ничего взамен, кроме права на простую заботу, она слышала, вероятно, впервые в своей жизни. — У вас есть сигарета? — вдруг спросила Фаина, поворачиваясь к Базилю. — Неужели вы курите? — он не смог сдержать легкой, едва заметной усмешки. — Нет. Но я слышала, что в подобных обстоятельствах табак помогает успокоиться. — Помогает, как и любая другая вредная привычка, — Базиль извлек из кармана пачку немецких сигарет. — У меня только эти, боюсь для вас они окажутся слишком крепкими. — Неважно, — бросила она, тонкими пальцами вытягивая одну сигарету. — Merci. (фр.: Спасибо) Она поднесла её к губам, и Базиль черкнул спичкой. Огонек испуганно затрепетал на ветру, и мужчина привычно прикрыл его ладонью, создав для пламени крохотное убежище. Фаина прикурила с неожиданной уверенностью, словно не раз репетировала этот жест. Весь её опыт на самом деле ограничивался редкими наблюдениями за кулисами, где в душном полумраке между актами, артисты, имея в запасе считанные секунды на переодевание, жадно делали пару глубоких затяжек. Кончик сигареты вспыхнул ярко-алым углем, и первая струйка сизого дыма лениво потянулась вверх, растворяясь в прохладном воздухе сквера. Фаина сделала вдох, но тут же резко, надрывно закашлялась. Горло обожгло непривычной горечью, а глаза мгновенно увлажнились. Базиль тихо, по-доброму рассмеялся и, повинуясь безотчетному порыву, коснулся её плеча, пытаясь поддержать. — Ничего, через это проходят все новички. К тому же немецкий табак может показаться слишком тяжелым для неопытного курильщика, — произнес он с понимающей улыбкой. — Позвольте, я покажу. Он осторожно забрал сигарету из её дрожащих пальцев и сделал короткую, размеренную затяжку. Фаина, затаив дыхание, наблюдала за ним. Она следила за каждым его движением, за тем, как мерно вздымается его грудная клетка и как сосредоточенно замирают черты его лица в этот мимолетный момент покоя. В этом простом действии ей почудилась странная, притягательная эстетика, которой она раньше никогда не замечала в процессе курения. — Похоже в журналистике учат не только разоблачать ложь, но и мастерски пускать дым в глаза, — с легким смехом заметила Фаина, когда первый приступ кашля утих, а к лицу вернулся нормальный цвет. Базиль улыбнулся, оценив её колкость, и взглянул на тлеющий огонек в своих пальцах. — В нашем ремесле это порой один и тот же навык, — парировал он, а затем, посерьезнев, протянул сигарету обратно. — Попробуйте еще раз. Не вдыхайте так резко, это же не ваш последний глоток воздуха перед прыжком в воду. Представьте, что это глоток очень горячего чая. Осторожно, едва касаясь. Фаина помедлила, глядя на него с вызовом, но всё же приняла сигарету. На этот раз она действовала методичнее. Под чутким, направляющим взглядом Базиля она сделала короткую, аккуратную затяжку. Горький дым коснулся неба, но уже не вызвал того удушающего спазма. Девушка задержала его на мгновение и медленно выдохнула, наблюдая, как серое облачко тает между ними, словно призрачная преграда. — Ну вот, — мягко произнес Базиль, не отрывая от неё глаз, — теперь вы выглядите как настоящая заговорщица. — Или как женщина, которая окончательно сбилась с пути, — отозвалась Фаина, и в её голосе сарказм внезапно уступил место усталой искренности. Она снова затянулась, на этот раз увереннее. В голове приятно зашумело, а мир вокруг, с его интригами, театральными подмостками и принципиальными родителями, стал казаться не таким уж незыблемым. В этом тихом сквере, под защитой раскидистой липы, ей вдруг показалось, что Базиль тот самый человек, который видит в ней не только балерину или инструмент для выгодного брака, но и кого-то еще. Кого-то, кому просто нужно было, чтобы его вовремя проведали, позаботились и заласкали. В конечном счете, кандидатура Базиля Фертиха представлялась едва ли не идеальным выходом из того тупика, в котором оказалась Фаина. Этот союз сулил благоприятный исход для всех: он удовлетворил бы желания родителей и обеспечил обоим сторонам столь необходимое спокойствие. Когда же Базиль, отбросив недомолвки, признался в собственных планах и рассказал об ультиматуме отца, Фаина почувствовала, как тяжелый камень скатывается с её плеч. Наконец-то карты были раскрыты, и она облегчённо выдохнула. Времени на раздумья почти не оставалось, но этот внезапный, честный разговор стал для них обоих своего рода исцелением. Он позволил им разглядеть истинные намерения друг друга и заглянуть в собственные души. Теперь перспектива брака не казалась Фаине позорным пленом. Она видела в этом союзе деловое партнерство двух союзников, решивших объединиться против обстоятельств. В былые времена подобные браки по расчету нередко становились почвой для глубокой, проверенной годами привязанности и любви. Нужно было лишь привыкнуть к мысли, что отныне их судьбы связаны, и смириться с новым статусом супругов. Это ведь совсем несложно, верно? По крайней мере сейчас эта сделка с судьбой виделась им обоим единственным верным путем к свободе.

***

День рождения монарха каждый год совпадал с тем редким весенним временем, когда природа, точно повинуясь незримому дирижеру, решает пробудиться от затянувшегося сна. Солнце за несколько дней до праздника наконец пробилось сквозь плотную завесу облаков, хотя его лучи, бесцельно скользящие по мостовым, еще не дарили настоящего тепла. В это обманчивое межсезонье Английское королевство обычно погружалось в унылое шмыганье носов и сухой кашель, но нынешнее утро принесло с собой нечто необъяснимое. Горожане, едва проснувшись, с изумлением обсуждали странную перемену в воздухе. Вчерашняя хворь будто отступила, а город наполнился густым ароматом клейких почек и согретой древесной смолы. Листья, вопреки всем законам календаря, проклюнулись всего за одну ночь, окутав парки и скверы едва уловимой изумрудной дымкой. — Слишком рано, это не к добру, — ворчали суеверные скептики, плотнее кутаясь в пальто и с недоверием поглядывая на нежную зелень. — Это всё Снежная фея! — восторженно шептали те, в чьих сердцах еще теплилась вера в чудеса и волшебство. — Она же крестная Его Высочества, она хранит покой Короля и дарует нам это весеннее чудо. Вскоре все споры потонули в нарастающем гуле предпраздничной суеты, ведь торжество было уже завтра. На каждом перекрестке газетчики трубили о предстоящих увеселениях, и город на глазах менял свой облик. Улицы и тусклые фасады домов расцветали яркими красками. Из окон свешивались тяжелые атласные ленты, а между домами натягивали бесконечные гирлянды пестрых флажков, которые весело и задорно трепетали на тёплом ветру, предвещая великий день. Особое великолепие воцарилось на главной площади перед Королевской ратушей. Фасады административных зданий буквально утопали в каскадах живых цветов. Примулы, нарциссы и редкие белые орхидеи сплетались в причудливые живые ковры, наполняя воздух тонким благоуханием. Мастера-декораторы завершали возведение трибун, а кованые фонари украшались золочеными гербами и флагами. Эта действо не казалось утомительным, напротив, оно дарило горожанам возвышенное воодушевление. Каждый — от почтенного лавочника до босоногого уличного мальчишки — стремился внести свою скромную лепту в украшение столицы. В воздухе витало предчувствие торжества, смешанное с глубокой, искренней нежностью к своему правителю. Люди знали, что Король слаб, и этот день рождения мог стать для него последним. Каждый высаженный цветок и каждый вывешенный флаг были безмолвной молитвой о чуде, попыткой подарить монарху мгновение истинной радости. В Королевском театре царило не меньшее оживление. Коридоры наполнились стремительным перестуком пуантов, оперными распевами и взволнованным шепотом. Артисты балета и певцы спешили в классы на финальный прогон, а за право занять главную сцену развернулась настоящая борьба. Чтобы не терять драгоценного времени, Жан Добервиль принял решение вывести балетную труппу на задний двор театра. Там, в лучах мягкого весеннего солнца, воздуха было куда больше, чем в душных репетиционных залах. В этот день никто не посмел опоздать. Осознание важности момента дисциплинировало даже самых своенравных. Та же Софья Ковалевская, обычно пренебрегавшая общими правилами, работала с холодным, сосредоточенным усердием. Когда декораторы и певцы освободили подмостки, балетмейстер немедленно перевел артистов под своды театра. Репетиция затянулась практически до вечера. Когда Добервиль почувствовал, что каждое движение отточено до автоматизма, он мысленно перекрестил своих подопечных и отпустил их набираться сил перед завтрашним триумфом. Однако для избранных отдых откладывался. Помимо основной премьеры, театру выпала высокая честь выступить под открытым небом, на главной площади. Жан с гордостью принял этот вызов и, отобрав лучших из лучших, продолжил работу, когда остальные уже разошлись. Первыми в списке значилось прославленное трио: Бомонт, Софья и Фаина. Именно им в сопровождении нескольких наиболее техничных танцовщиков предстояло стать живым украшением праздника, открывая и завершая торжественную программу. Чтобы танец гармонировал с общим настроением пробуждающейся природы и весеннего волшебства, Добервиль поставил лаконичный, энергичный и на первый взгляд невесомый номер. Здесь не требовалось массовости, всё внимание зрителей должно было сосредоточиться на безупречном мастерстве солистов, их отточенной грации и той искре импровизации, которую Жан так ценил в своих подопечных. В свете ламп и пробивающегося сквозь высокие окна солнца, освещающего пустующий репетиционный зал, артисты сплетались в едином порыве, оттачивая каждый жест. В их движениях читалось предвестие того грандиозного зрелища, которое Королевство, несомненно, запомнит на долгие годы. Когда репетиция наконец подошла к концу, солнце уже начало свой неспешный путь к горизонту, окрашивая высокие окна и стены Театра в медовые тона. За пределами здания город бурлил предпраздничной суетой, но здесь, в прохладных коридорах, воцарилась благодатная тишина. Фаина чувствовала редкое, почти забытое облегчение. Сегодня работа завершилась гораздо раньше обычного, оставив ей крупицу личного времени. Она неспешно спускалась по парадной лестнице, погруженная в свои мысли. В руке девушка сжимала небольшой кожаный саквояж, в котором покоились балетные туфли и сценический грим. Они были верными спутниками её закулисной жизни. — Фаина! — знакомый голос эхом отразился от высоких сводов вестибюля, заставив её вздрогнуть. Базиль стремительно пересек холл. Оказавшись рядом, он галантно склонился и запечатлел на её руке легкий, почтительный поцелуй. — Вы решили меня преследовать? — осведомилась Фаина. Она старалась, чтобы её тон оставался безучастным, хотя сердце предательски пропустило удар, откликаясь на его внезапное появление. — Я подумал, что нам стоило бы видеться немного чаще... особенно в свете нашего грядущего союза, — мягко ответил он, не спеша выпускать её ладонь из своей руки. — С этого и следовало начинать, — сухо отрезала она, переводя взгляд на выход. — Теперь же, боюсь, слишком поздно для пустых разговоров. Базиль не отступил. Её колкость он встретил мягкой, понимающей улыбкой и приглашающим жестом указал на выход. Когда они миновали тяжелые двери Королевского театра и вышли на широкие ступени, Базиль предупредительно предложил ей локоть. Фаина замешкалась, глядя на его согнутую руку с опаской, будто на изящную ловушку, но всё же решила не сопротивляться. Она едва ощутимо оперлась на его руку, сохраняя ту дистанцию, которую диктовала ей не столько вежливость, сколько уязвленная гордость. У массивных коринфских колонн, в ожидании своих экипажей, замерли Бомонт и Софья. Окутанные шлейфом дорогого парфюма и аурой непоколебимого превосходства, они о чем-то вкрадчиво переговаривались, но при виде спускающейся пары одновременно умолкли. Бомонт, всегда безупречно галантный и внимательный, плавно приподнял шляпу-федору. В его скупом жесте читалось легкое удивление, смешанное с невольным одобрением. Премьер склонил голову, издалека приветствуя коллегу и её спутника. Софья же была куда менее сдержанна в выражении чувств. Её взгляд, цепкий и опасный, скользнул по Базилю, оценивая его опрятный, но лишенный роскоши костюм, а затем переместился на Фаину. Прима скривила губы, словно увидела нечто глубоко оскорбительное для стен Театра, и демонстративно отвернулась, подчеркивая, что эта сцена решительно ниже её внимания. — Кажется, мы стали главной темой для обсуждения, не успев сделать и десяти шагов, — вполголоса заметила Фаина, чувствуя кожей недовольство соперницы. — Разве это имеет значение, Schmusekatze (нем.: ласковая кошка/кошечка)? — невозмутимо отозвался Базиль, чуть плотнее прижимая её руку к своему боку. — В этом городе слишком много тех, кто коротает век, наблюдая за чужой жизнью. Я же предпочитаю ею жить. Не желаете ли зайти куда-нибудь и выпить по чашечке кофе? — Что вы сказали? — Фаина вскинула брови, пораженная внезапным переходом на немецкий. — Расскажу вам за десертом, — таинственно улыбнулся Базиль, увлекая её прочь от театральных сплетен в сторону оживленной улицы. Софья проводила удаляющуюся пару прищуренным, полным яда взглядом из-под опущенных ресниц. Как только они отошли на достаточное расстояние, она нарушила молчание, не скрывая брезгливости в голосе: — Кто этот господин, решивший составить компанию нашему «гадкому утенку»? Вид у него такой, будто он сошел с кафедры захолустной церкви или собрался проповедовать на рыночной площади. Бомонт, задумчиво глядя вслед паре, неспешно поправил перчатку и ответил не сразу. — Я видел его однажды в одном из тех сомнительных заведений, где собираются мечтатели и вольнодумцы, — проговорил он. — Имени его я не припомню, но он уже успел наделать шуму своими дерзкими речами. Софья иронично вскинула бровь, призывая коллегу продолжать. — Говорят, этот юноша вознамерился совершить невозможное, — продолжил Бомонт, наблюдая, как Базиль и Фаина скрываются в толпе прохожих. — Он во всеуслышание заявляет, что создаст издательство нового толка. Такую газету, которая, по его словам, никогда не будет лгать и сорвет маски с каждого, кто привык прятаться за фальшивыми речами. — Какая очаровательная наивность, — Софья издала короткий, сухой смешок. — Значит, идеалист ищет правду в компании калеки. Пожалуй, это самая нелепая постановка, которую мне доводилось видеть у этих стен. Она вновь обратила взор к дороге, высматривая свой автомобиль среди потока экипажей. Бомонт же промолчал, втайне гадая, сколько искренности и стальной воли на самом деле скрывается за амбициозным планом этого незнакомого господина. Новизна и уверенность влекли его, и он уже ждал, когда же Шэриз соизволит познакомить его со своим кавалером. Базиль и Фаина тем временем шли в уютном молчании, изредка обмениваясь взглядами и с любопытством оглядываясь по сторонам, будто знакомые улицы открывались им сегодня с новой стороны. Фаина так и не отняла руки, и это безмолвное согласие на близость казалось им обоим естественным и лишенным всякого смущения. Базиль перехватил её небольшой саквояж и нес его с едва уловимой, но явственной гордостью, словно эта простая забота была для него высшей привилегией. Выйдя к центральной улице, они оказались перед пестрой чередой кафе и ресторанов. Город здесь жил особенной, вечерней жизнью. Где-то гремел смех и звенела посуда, а где-то царило умиротворенное спокойствие. Внимание Фаины привлекло заведение у самого фонтана. Она слышала, что здесь подают лучший в столице горячий шоколад. Площадь вокруг фонтана дышала прохладой и негой. Тяжелые струи воды с рокотом разбивались о мраморную чашу фонтана, рассыпаясь мириадами брызг, в которых дрожали отражения первых звезд. Вдоль воды теснились изящные резные столики и стульчики, за которыми вполголоса беседовали влюбленные пары. Городские фонари уже зажглись, и их мягкий янтарный свет ложился на мостовую и скатерти бесформенными пятнами, превращая обычный вечер в декорацию к старинному роману. Выбрав место недалеко у фонтана, Базиль предупредительно отодвинул стул, помогая Фаине устроиться поудобнее, и лишь убедившись, что ей комфортно, стремительно сел напротив. Не успели они обменяться и парой слов, как к ним подплыл опрятный молодой официант в накрахмаленном фартуке. С безупречным поклоном он раскрыл перед гостями меню, чей вид обещал не менее изысканное продолжение этого странного, но чарующего вечера. Тут было просто, готовили вкусно и всегда можно было найти столик. Отличное место для первого свидания. — Так что же означает то слово? Вы обещали раскрыть тайну, — Фаина подняла взгляд от меню, которое изучала с излишним прилежанием, хотя выбор в пользу горячего шоколада был сделан ею еще при подходе к столику. Базиль неспешно отложил карту напитков. Его взгляд, внимательный и теплый, замер на лице девушки. — Я уже позволил себе одну вольность, — мягко начал он, — и теперь осмелюсь просить о второй. Можем ли мы перейти на «ты»? Вдали от светских глаз, когда мы с вами наедине, это кажется мне правильным. — Я не против, — отозвалась Фаина, стараясь, чтобы голос звучал буднично. — Так действительно будет удобнее. Лицо Базиля осветилось такой сияющей и чистой радостью, что он поспешил скрыть её за деловитым жестом, подзывая официанта. Когда заказ был принят и пара вновь осталась наедине под рокот фонтана, он вернулся к её вопросу. — «Schmusekatze», — произнес он, смакуя каждый звук немецкого слова. — Дословно это переводится как «ласковая кошка», а в живой речи можно перевести просто «кошечка». Фаина замерла, приподняв бровь в притворном возмущении. — Вы... то есть ты, назвал меня кошечкой? Оригинально. И крайне неуместно. — Знаю, — Базиль виновато развел руками и его глаза лукаво заблестели. — Прости мне эту дерзость. Но когда я смотрю на тебя, признаться, ничего другого на ум не приходит. Фаина не выдержала и тихонько хихикнула, прикрыв рот ладонью. Это было непривычное, но уже знакомое ей чувство. Щеки обдало жаром, а в груди разлилось смущение, которое она тщетно пыталась спрятать за разглядыванием фонтана и архитектуры вокруг. К счастью, официант вернулся вовремя, не дав неловкости затянуться. На стол опустились две фарфоровые чашечки, до краев наполненные густым и ароматным напитком. Горячий шоколад и правда был великолепен, не зря его так хвалили и любили горожане. В глубоких сумерках, пронзаемых приглушенным светом фонарей и огней кафе, поверхность напитка стала темным зеркалом, в котором дрожали отблески света. Шоколад обладал плотной, тягучей текстурой, а сверху его венчала шапка тающих сливок, посыпанных душистой корицей. Над столом поплыл тяжелый, бархатистый аромат какао и ванили. Они одновременно поднесли чашки к губам, замирая и вдыхая этот сливочный, дурманящий пар. Первый же глоток отозвался мягким жаром, который мгновенно заполнил грудь, обволакивая всё внутри и окончательно прогоняя вечернюю прохладу. В этот миг, под аккомпанемент воды и нежный запах выпечки и цветов, мир вокруг них окончательно сузился до размеров маленького столика у фонтана. Их беседа текла неспешно, словно ленивый ручей. В ней не было суетливой оживленности, зато появилось уютное молчание, которое больше не тяготило. Это было куда ценнее. Они то искренне смеялись, то впадали в азартный спор, отстаивая свои взгляды, и с каждым словом стена светских условностей между ними становилась всё тоньше. В этой невидимой преграде возникла трещина, сквозь которую пробились первые лучи предрассветного солнца, согревая их души. Базиль весь вечер был безупречно внимателен, ловя каждое слово Фаины, но в глубине его глаз то и дело вспыхивал затаенный огонек предвкушения, который он не спешил объяснять. Когда шоколад в чашках уже почти подошел к концу, их идиллию мягко прервал официант. На этот раз он нес не поднос, а крошечный, трогательный букетик. — Мадам, позвольте узнать, вы Фаина Шэриз? — учтиво осведомился он. Фаина замерла с поднятой чашкой, удивленно распахнув глаза. — Да, это я, — коротко ответила она, заинтригованная внезапным вниманием. — Вам просили передать это, — официант с легким поклоном протянул ей цветы. Это были фиалки — россыпь нежно-фиолетовых и девственно-белых соцветий. Их тонкие и полупрозрачные лепестки, казались вырезанными из драгоценного шелка, а в сердцевине каждого цветка дрожали капли росы. В свете фонарей они вспыхивали и гасли, подобно крошечным бриллиантам. Короткие тонкие стебли и сочные зеленые листья были бережно обернуты в белоснежную кружевную салфетку, казавшуюся невесомым облаком, сошедшим с пялец искусной мастерицы. Весь букетик перехватывали шелковые ленты кремового цвета, завязанные в аккуратный бант, концы которых мягко ниспадали Фаине на колени. — А от кого? — растерянно спросила она, принимая неожиданный подарок. Маленький букет смотрелся удивительно изящно, ярким и нежным пятном выделяясь на фоне её строгого серого платья с чёрными элементами и пуговицами. — Их доставил курьер на ваше имя, мадам. Внутри должна быть записка, — официант еще раз поклонился и бесшумно растворился в череде одинаковых столиков. Фаина осторожно коснулась прохладных лепестков, и среди соцветий её пальцы нащупали маленький конверт из плотной бумаги цвета слоновой кости. Сердце предательски екнуло, сбившись с ритма. Она торопливо развернула послание, ощущая подушечками пальцев приятную шероховатость бумаги. Базиль в это время откинулся на спинку стула, храня красноречивое молчание. Он выжидающе наблюдал за ней, подперев подбородок рукой. На его губах играла смесь мальчишеского торжества, глубокой нежности и интереса. Девушка опустила взгляд и пробежала глазами по каллиграфическим строчкам, выведенным уверенной рукой:

«Пускай усталость клонит в сон поэта,

Но долг любви превыше всех наград,

Хранить Ваш путь, когда мерцают звезды,

До врат домашних я безмерно рад»

Мир вокруг замер, и даже рокот фонтана отошел на задний план, погрузив площадь и кафе вокруг в звенящую неосязаемую массу. Фаина растерянно подняла взгляд на Базиля, невольно прижав к себе букетик. Фиалки отозвались тонким, едва уловимым ароматом весенней свежести. В этом жесте, в поэтических строках и в его спокойном, пронзительном взгляде было нечто такое, что заставило её защиту содрогнуться. Она вдруг отчетливо осознала, что этот вечер окончательно перестал быть частью их «делового соглашения». Базиль, заметив её замешательство, мягко нарушил тишину: — Я читал как-то, что во Французском королевстве фиалки считаются символом искренней любви, ускользающей красоты и скромности. Фаина молчала, чувствуя, как бумага записки согревается в её пальцах. Ей, привыкшей к шумным овациям и дежурным корзинам цветов у театрального входа, эта маленькая охапка фиалок, преподнесенная так вовремя и так лично, показалась самым ценным подношением за всю её короткую карьеру. Лично ей, не как части труппы, а как артистке, сумевшей затронуть чью-то душу, букет подарили лишь однажды. Это случилось после одного из выступлений «Ромео и Джульетты». В конце спектакля незнакомец протянул ей скромную композицию из пунцовых роз. Фаина с гордостью принесла их домой, и почти целую неделю они царили на обеденном столе, наполняя комнаты густым, торжественным ароматом успеха. Те розы стали первым символом её триумфа, её состоятельности как балерины. Но фиалки Базиля были другими и несли в себе совершенно иной смысл. — Это... очень поэтично, Базиль, и крайне неожиданно, — наконец тихо произнесла она, и в её голосе впервые за вечер не осталось ни капли отстранённости. — Я не знала, что ты увлекаешься языком цветов. — Я увлекаюсь не столько цветами, сколько поиском того, что могло бы быть достойно тебя, — Базиль чуть склонил голову, и свет фонаря подчеркнул серьезность его лица. — А это, поверь, задача не из легких. Он улыбнулся, на этот раз открыто и очаровательно, и это окончательно разрядило обстановку. Фаина покачала головой, не зная, что ответить на такую обезоруживающую прямоту, и вновь коснулась прохладных лепестков. Горячий шоколад был допит. На дне изящных фарфоровых чашек остались темные густые разводы, напоминающие причудливые узоры, а на стенках осела тонкая кайма подсохшей пенки. Официант, словно почувствовав завершение момента, бесшумно убрал посуду, оставив столик опустевшим и чистым. Базиль расплатился, затем поднялся и, обойдя стол, галантно отодвинул стул Фаины. Когда она встала, бережно прижимая к себе букет, он вновь предложил ей свой локоть. — Позволишь? Фаина без колебаний приняла его предложение. Её рука в тонкой перчатке привычно легла на сукно его пиджака, и они неспешно покинули террасу кафе. Путь до её дома пролегал через тихие, залитые лунным светом переулки. Город, еще недавно шумевший весенним предвкушением, теперь затихал, погружаясь в сонную негу перед большим торжеством. Они шли медленно, наслаждаясь близостью и тем особенным доверием, которое рождается в тишине ночных прогулок. Цокот их шагов по брусчатке ритмично вторил биению сердец. Пара остановилась у подножия невысокой каменной лестницы, ведущей к тяжелым дверям подъезда. Ночной воздух здесь был неподвижен и слабый свет незамысловатого уличного фонаря выхватывал из темноты их силуэты. Фаина чуть ослабила хватку и обернулась к Базилю. — Значит, искренность и скромность? — тихо спросила она, возвращаясь к его словам о цветах. — Ты действительно считаешь, что эти качества имеют ко мне хоть какое-то отношение, Базиль? Он оглядел её тонкую, почти бесплотную фигурку. В этом простом, практичном наряде и с полураспущенными волосами, которые мягкими волнами рассыпались по плечам, она казалась удивительно беззащитной. В его сероватых, чуть впалых глазах поначалу отразился её хрупкий девичий силуэт, но дальше в их глубине промелькнула странная, почти пугающая тень, заставившая радужку потемнеть и будто бы сменить оттенок. Впрочем, это наверняка была лишь причудливая игра света и тени. — Я считаю, что за твоей гордостью, Фаина, скрывается нечто куда более хрупкое, чем ты готова признать, — негромко произнес он. — Фиалки просто есть, им нет нужды кричать о своей красоте и в этом их подлинная сила. Фаина промолчала, сосредоточенно изучая пуговицу на его пальто и пряча глаза. В этот миг она перестала быть балериной Королевского театра, привыкшей к жесткой дисциплине и актёрским маскам. Она была просто девушкой, чье сердце сбилось с привычного ритма, пускаясь в неровный, волнующий пляс. Впервые она чувствовала себя по-настоящему любимой и, к её изумлению, за это чувство не нужно было бороться, не нужно было ничего доказывать или отдавать взамен. Оно просто существовало здесь и сейчас, такое же безусловное и тихое, как аромат цветов в её руках. — Что ж... — она сделала шаг навстречу, так что аромат её духов смешался с запахом фиалок. — Благодарю за вечер, мистер Фертих. Базиль невольно усмехнулся такому обращению и задержал дыхание от приближения этой девушки. Только сейчас, когда суета прогулки осталась позади и они замерли в тишине жилого переулка, он смог по-настоящему распробовать аромат её духов. Вечером, в душном зале или под порывами ветра, запах был резким и насыщенным, но теперь от него остался благородный шлейф. Базилю особенно понравилось сочетание нот сладкой чёрной смородины и прохладной хвойной эссенции. Духи удивительно гармонировали с самой Фаиной. В них чувствовалась и лесная свежесть, и скрытая колючесть, и темная нежность орхидеи. Базилю показалось, что даже цвет её волос и острые скулы пахнут именно этой хвоей и ночными ягодами. Этот аромат дурманил сильнее вина, заставляя забыть обо всех заготовленных фразах. — До встречи, мисс Шэриз, — прощался он, и его голос прозвучал чуть глуше обычного. — Надеюсь, фиалки напомнят тебе об этом вечере, когда ты проснешься. Базиль, слегка склонившись, запечатлел невесомый поцелуй на её запястье, прямо над краем перчатки. Он смотрел, как она стоит на фоне дверного проема, и этот аромат, ставший теперь для него синонимом самой Фаины, навсегда запечатлелся в его памяти, связывая воедино прохладу ночи и тепло её внезапной близости. Прежде чем он успел что-то предпринять, Фаина стремительно, почти невесомо подалась вперед. Ее движение было подобно внезапному порыву ветра, решительное и в то же время пугающе хрупкое. Её губы коснулись его щеки. Мимолетный, как взмах крыла бабочки, поцелуй обжег кожу Базиля. Девушка выверила траекторию с точностью балетного па, всего пара сантиметров влево и этот поцелуй неизбежно пришелся бы в губы, превратив нежное прощание в нечто роковое. Она остановилась, оставив после себя призрачное и мучительное чувство незавершенности. — До скорого свидания, Базиль, — прошептала она, и его имя в ее устах прозвучало как выдох. Не давая ему опомниться, Фаина резко развернулась и взлетела по ступеням. Стук ее каблучков по камню отозвался в ночи удивительно поспешно, почти суетливо. Так бегут не от врага, а от собственного смятения. Она стремилась скрыться за тяжелой дверью прежде, чем маска невозмутимости окончательно соскользнет с ее лица. Глухо хлопнула дубовая дверь, и эхо ее шагов еще несколько секунд металось в пустоте подъезда, пока не затихло где-то наверху. Базиль остался стоять у подножия лестницы, боясь шелохнуться, с широко распахнутыми глазами и затаенным дыханием. Рука непроизвольно, словно в забытьи, поднялась к лицу, коснувшись кончиками пальцев той самой точки на щеке, где все еще чувствовался призрачный след от ее губ. В своем воображении он ожидал чего угодно, любой колкости, холодного кивка или замечания, которое вернуло бы их к прежнему общению. Но этот порывистый, обезоруживающий жест разрушил все его расчеты, оставив его один на один с гулкой тишиной спящего города и собственным, внезапно ожившим сердцем. Прошло несколько минут, прежде чем он наконец тряхнул головой, прогоняя наваждение. На его лице расплылась широкая, глупая улыбка, совершенно не вязавшаяся с его серьезным образом. Базиль отступил на середину мостовой и задрал голову, жадно вглядываясь в безмолвный фасад дома. Спустя время в одном из окон на втором этаже, за резным каменным карнизом, вспыхнул мягкий отдалённый свет. На тонкой занавеске на долю секунды замер изящный женский силуэт. Фаина помедлила у окна, прежде чем окончательно скрыться в глубине комнаты. Когда тень исчезла, Базиль шумно, полной грудью выдохнул скопившееся в легких напряжение. Он поправил шляпу, чуть сдвинув её на затылок, и, не удержавшись, принялся негромко насвистывать легкомысленный мотивчик, подхваченный на днях в одном из пабов. Вся его недавняя задумчивость и скованность испарились, уступив место невероятной легкости. Его походка по спящей улице стала пружинистой, почти танцующей. Он шел, едва касаясь брусчатки, ведомый этим пьянящим чувством. В ту минуту, под бледным светом звезд, Базиль искренне, всем сердцем верил в то, что вопреки всему у них с Фаиной обязательно всё будет хорошо. Ночь неохотно уступила место рассвету. Город еще спал, но в домах тех, кому предстояло блистать на торжестве, уже зажглись огни. Бомонт затянул тугой узел шейного платка. Софья коснулась пуховкой бледной щеки. Фаина проверила прочность атласных лент на пуантах. Завтрак был лишь видимостью, пара глотков крепкого кофе вот и всё, что актёры успели. Дальше долгий разогрев мышц. Последний взгляд в зеркало, проверка сценического костюма и тяжелый вздох перед выходом в прохладное утро. Три жизни, три разные судьбы, но сегодня у них вышло одно общее утро. Главная площадь встретила их гулкой пустотой. Редкие зеваки уже занимали места у заграждений, надеясь первыми увидеть монарха. Артисты скрылись за кулисами временной сцены, возведенной специально для сегодняшнего дня. Значимость события ощущалась в каждом вывешенном флаге, в каждом начищенном до блеска штыке гвардейца. Король желал отпраздновать этот день рождения с особым размахом, как раньше. Это был его подарок горожанам, которые искренне сопереживали монарху, и его личный вызов неумолимой болезни. Он хотел в последний раз увидеть свой народ ликующим, прежде чем окончательно передать бразды правления юному Принцу. Наследника всё настойчивее вводили в курс государственных дел, и сегодня он должен был занять место по правую руку от отца, в окружении министров и советников, под пристальными взглядами всей страны. Торжество обещало быть величественным и горьким одновременно, как финальный аккорд великой симфонии. Торжество началось с пронзительного зова золотых фанфар, чей звук всколыхнул воздух над площадью. Как только затихли последние аккорды приветственного балета, на главной трибуне, украшенной бархатом и цветами, появился король Георг. Монарх выглядел величественно, но печать недуга невозможно было скрыть. Его кожа приобрела болезненный оливковый оттенок, а черты лица заострились, он сильно похудел, но улыбка осталась такой же добродушной, что и раньше. Взгляд короля сохранил ясность и пронзительность. В нем светилась несгибаемая воля человека, привыкшего повелевать прежде всего самим собой. Рядом с ним, словно тени, неотступно следовали верные адъютанты и министры. Они мастерски создавали иллюзию почтительной отстранённости, но в моменты, когда Георг едва заметно пошатывался, их руки оказывались рядом, готовые поддержать угасающее величие. Принц Николас в этот день был по-особенному хорош собой, хотя его юношеская, почти кукольная красота и некоторая безмятежная посредственность давно стали предметом неизменного умиления в Королевстве. На нем была парадная гусарская форма — алый доломан с золотым шитьем и крупными позолоченными пуговицами. Жесткий воротник заставлял его держать подбородок высоко, а начищенные до зеркального блеска пуговицы ловили каждый солнечный луч. Николас буквально расцветал под взглядами толпы, впитывая восхищение публики, словно живительную влагу. Его аккуратно уложенные каштановые кудри закручивались еще сильнее от избытка чувств, пружиня при каждом повороте головы. На щеках принца играл яркий румянец, такой свежий и здоровый, будто он только что вернулся с долгой прогулки по бескрайним английским полям. Ему льстило это всеобщее обожание, и он с видимым удовольствием принимал поклоны, ослепительно улыбаясь направо и налево. Однако за этой маской благополучия скрывалось тлеющее раздражение, ведь маленькому Принцу, чья энергия требовала движения и простора, было невыносимо тяжело оставаться неподвижным изваянием, простой декорацией подле отцовского трона. Статичность церемониала тяготила его. Он то и дело переминался с ноги на ногу, чувствуя, как алый мундир сковывает мышцы. Ему хотелось сорваться с места, оставить позади тяжеловесную важность момента и раствориться в шуме военных пушек и стройных маршей, отправится с армией в заграничные походы для освоения новых территорий и присвоения новых колоний. В моменты, когда внимание публики переключалось на слабеющего, но всё еще величавого Георга, в светло-карих мальчишеских глазах мелькала нетерпеливая искра. Он жаждал не просто присутствовать, а властвовать, упиваясь тем безраздельным вниманием и свободой, которые, как он искренне верил, принадлежали ему по праву этой самой юности и здоровья. Церемония открытия прошла безупречно. Толпа взорвалась восторженными криками, а министры, обмениваясь сдержанными кивками, выражали полное удовлетворение концертной программой, составленной из лучших номеров сезона. После официальной части кортеж Короля и Принца двинулся по улицам Английского королевства. Путь их буквально утопал в лепестках роз, которые горожане пригоршнями бросали под копыта лошадей. Каждый подданный стремился оказаться как можно ближе к экипажу, чтобы поймать мимолетный взгляд монарха. Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая шпили соборов в багрянец, королевская семья вернулась на центральную площадь для торжественного закрытия этого насыщенного дня. Георг держался с поразительной стойкостью. Несмотря на изматывающий шум и постоянные взгляды, он наотрез отказывался от кресла, предпочитая стоять на виду у своего народа. На ярмарочных площадях он останавливался, чтобы перемолвиться словом с простыми ремесленниками и лавочниками. Люди с благоговением склонялись перед ним, прижимаясь губами к его сухой руке, а он отвечал им крепким, насколько позволяли силы, рукопожатием. В каждом его жесте, в каждом повороте головы сквозила истинная стать монарха старой закалки. Окружающие с грустным восхищением созерцали его былую красоту, которая теперь, припорошенная благородной сединой и изборожденная морщинами болезни, казалась еще более одухотворенной и вечной. На сцене площади, за правой бархатной кулисой, Софья и Бомонт ожидали своего финального выхода. Благодаря долгому перерыву все актёры сумели восстановить силы и теперь были такими же бодрыми и безупречными, как и в начале этого бесконечного дня. Отношения этой парочки всегда напоминали сложную шахматную партию. Смесь профессионального азарта, взаимных колкостей и странной, почти болезненной привязанности людей, которые знают друг о друге слишком много лишнего. — Посмотри на меня, Бомонт. Что ты видишь? — негромко спросила Софья, поправляя пышную пачку, украшенную искусственными цветами и лентами. Мужчина коснулся губами её щеки, вышло скорее обыденно, чем нежно, и заглянул ей прямо в глаза, где под слоем грима пряталась неуемная жажда признания. — Я вижу великолепную конструкцию из канифоли, застарелых травм и амбиций, заботливо упакованную в облако дорогого тюля, — в голосе Бомонта проскользнула едва уловимая, почти ласковая усмешка. — Ты всего лишь самый изящный способ обмануть гравитацию на ближайшие десять минут. Знаешь, в этом свете ты кажешься почти живой, а не просто безупречным инструментом для воплощения фантазий Добервиля. Иди, дорогая Софья, и подари им эту иллюзию. Они ведь платят огромные деньги именно за то, чтобы не видеть того, что вижу я. Прима по-доброму фыркнула, забавно наморщив нос, и этот живой жест заставил Бомонта негромко рассмеяться. Однако в глубине души он почувствовал перемену в своей партнерше. Эта внезапная мягкость насторожила его. Бомонт слишком хорошо знал, что за подобными переменами в характере Ковалевской часто скрывались очередные интриги высшего света, в которые она впутывалась с пугающей регулярностью. Несмотря на всю их вечную конкуренцию и его показную неприязнь, он никогда не желал ей зла. В этом жестоком мире Театра Софья была той, кто понимала истинную цену каждого их шага на сцене. Когда последние отзвуки оркестра стихли, небо над столицей расцвело грандиозным фейерверком. Золотые и пурпурные огни рассыпались мириадами искр возвращая дню его величие и идеально завершая праздник. Король Георг, дождавшись финального залпа, покинул трибуну, и за ним последовали Принц и свита, оставляя город во власти ночи и хмельного веселья. Для Фаины этот вечер закончился, когда за спиной захлопнулась дверь её подъезда, отсекая гул толпы и бесконечные поздравления. Она поднималась по лестнице чувствуя, как с каждым шагом на плечи и ноги ложится свинцовая усталость. То была плата за безупречную легкость каждого прыжка и фальшивый блеск парадных улыбок. Войдя в прихожую её встретила тёмная квартира, родители давно уже спали. Как бы они не старались, но проникнуться английской любовью к Королю у французов не получилось. Пройдя в свою комнату, Фаина не спешила зажигать лампу. Она бессильно прислонилась спиной к двери и закрыв глаза, прислушалась к стуку крови в напряжённых венах. В ушах звенели залпы фейерверков, а перед глазами плыли огни рампы, но всё это казалось теперь бесконечно далеким и чужим. Весь этот блестящий день был очередной декорацией, утомительным спектаклем, который она была обязана отыграть до конца. Наконец, тяжело вздохнув, она нащупала выключатель и зажгла настольную лампу. Дрожащий огонек лампочки неохотно разогнал густые тени комнаты, и первое, на что упал её взгляд, был вчерашний букетик фиалок в хрупкой вазе на комоде. Их аромат стал гуще и отчетливее. Фаина подошла ближе, коснувшись кончиками пальцев нежных, чуть потемневших лепестков. Эти цветы, подаренные в тишине у фонтана, напоминали о мужской заботе, о тихой и интересной беседе и о том мимолетном поцелуе, который изменил для неё вкус этой весны. Фиалки шептали о чем-то глубоко личном. Они не требовали от неё безупречного пируэта или застывшей улыбки и принимали её такой, какая она есть. Усталость стала спокойной, почти приятной и перестала давить на плечи. Фаина улыбнулась своему отражению в темном зеркале. Подойдя к окну, она осторожно отодвинула занавеску. Улица внизу всё ещё была оживлённой, фонари ярко мигали, а разноцветные флажки покачивались на ветру. В тёмном углу, у домов напротив, промелькнуло несколько маленьких силуэтов крыс. Фаина поспешно закрыла штору, стараясь забыть те неприятные создания, что прячутся в темноте. Засыпая под аромат лесных цветов, она впервые за долгое время чувствовала себя не просто инструментом в руках балетмейстера или вечной спасительницей чужой души, а женщиной, чей путь «до врат домашних» теперь освещали не только звезды, но и чья-то искренняя любовь. Её внешняя защита была разбита, и, как ни странно, это поражение приносило ей странное, почти забытое чувство легкости. Новая глава жизни, незаметно для неё самой, превратилась в нечто, чему Фаина не смела и боялась дать имя вслух.