Невеста

Утро выдалось тяжелым, пропитанным липким серым туманом, который нехотя вползал в окна, принося с собой запах сырой брусчатки и цветочной росы. Такая привычная смесь для Английского королевства часто дополнялась ароматами свежей выпечки, табака и воска, но в предрассветные часы их не чувствовалось. Прохладный ветер бережно смахивал с зелёных листьев прозрачные, почти хрустальные капельки влаги и ронял их на тёмные клумбы. Жан Добервиль проснулся задолго до рассвета, ощущая в груди странное, ноющее беспокойство. Лениво поднявшись с кровати, он подошёл к окну спальни и закрыл надоедливо бьющуюся об окно форточку. Кофе казался горьким и безвкусным, а отражение в зеркале каким-то чужим. Слишком резкие тени залегли у глаз, слишком плотно сжаты сухие губы. Приведя себя в порядок, Жан натянуто улыбнулся своему отражению и, накинув на плечи полосатый пиджак, вышел из дома. Город просыпался неохотно, лязгая сбруями лошадей и выкриками газетчиков-мальчишек, но для Жана весь мир сузился до размеров театральной сцены, где сегодня должна была решиться судьба нового балета. Он долго не мог решить какой именно хочет видеть постановку «Корсар» — это классический балет на приключенческую тему о жизни корсаров по мотивам одноимённой поэмы Дж. Байрона. Жан принял решение поставить именно его в преддверии дня рождения его величества Короля, который когда-то высказывался крайне лестно и любовно именно об этом балете. Дорога к Театру заняла больше времени, чем обычно. С каждым шагом Балетмейстер рассуждал о том, как лучше всё утроить, какие костюмы подобрать и как оживить классический балет. Он шёл, не замечая прохожих, погруженный в схемы и траектории движений, которые он выстраивал в своей голове. Мысли работали шумно, иногда Жан неосознанно взмахивал рукой или вставал в какую-нибудь короткую позу, дабы визуализировать поток мыслей. Надо ли говорить, что такое поведение мужчины сонные горожане сочти странным и непредсказуемым? Балетмейстер знал, что сегодня такой день, когда пространство старого театра неизбежно столкнет его с прошлым, от которого он так старательно бежал, сменив фамилию и вычеркнув из памяти звон медалей на чужом мундире. Помимо того, что он должен был утвердить последние приготовления к «Корсару», так ещё и вечером ждало рабочее собрание. Совещание с работниками Королевского театра проводилось раз в два месяц или чаще, если того требовали обстоятельства. Оно проходило уже после рабочего дня и на нём требовалось присутствие всех главенствующих персон их скромной театральной жизни. Внутри Театра царил полумрак, пахнущий пылью, канифолью и потёртым деревом. Тут всегда царило послевкусие трепетных кулис и несбывшихся надежд, но сегодня к этому привкусу добавились ноты солоноватой крови. За кулисами уже слышался приглушенный шёпот и шорохи балетных пачек, но на самой сцене царила напряженная тишина, прерываемая лишь редкими аккордами рояля и разговорами главных звёзд. Жан подошёл к подмосткам и поднялся до середины лестницы ведущей на сцену. Под ногами пружинили и тихонько поскрипывали доски, помнящие тысячи триумфов и столько же падений. Он обвёл строгим и внимательным взглядом Приму, Премьера и стоявший на сцене кордебалет. Вытянувшись он заглянул за кулису, там смиренно замолчали. — Сначала. С третьей фигуры. Софья, Бомонт, вы начинаете, – бросил он, и в его голосе не было и следа утренней слабости, — Кордебалет, больше экспрессии! Vous êtes corsaires (фр.: Вы же корсары). Вернувшись в проход между правой и левой стороной партера, Жан замер и махнул женщине, сидевшей за компактным пианино. Воздух в зале вдруг стал сухим и наэлектризованным, как перед грозой. И именно в этот момент, сквозь монотонные звуки рояля, стук пуант по паркету и чёткий ритм метронома, до слуха Жана донеслись характерные, размеренные шаги, сопровождаемые сухими и властными ударами трости о деревянный настил. Этот ритм Балетмейстер узнал бы из тысячи. То была тяжелая поступь человека, привыкшего отдавать приказы, не терпящего возражений и французского акцента. Жан замер на долю секунды, чувствуя, как холодная волна напряжения пробежала по позвоночнику, но тут же взял себя в руки. — On continue! Ne ralentissez pas! (фр.: Продолжаем! Не сбавлять темп!) – скомандовал он репетирующим, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо и бесстрастно, — Вот так, руку выше, держите линию! Он скрестил руки на груди, всем телом ощущая, как за спиной сгущается пространство, превращаясь в осязаемую стену из старых обид и невысказанных слов. Мистер Бирбом поравнялся с ним медленно, с достоинством старого льва. Они не обменялись ни взглядом, ни коротким кивком, застыв плечом к плечу и устремив взоры на сцену. — Я услышал музыку и понял, что сегодня вы, мистер Добервиль, заняли сцену, – начал Бирбом, и в его низком голосе послышались нотки сдерживаемого металла. — Именно так, мистер Бирбом, – отозвался Жан, не поворачивая головы, — Мы ставим «Корсар» и мне было необходимо увидеть, как всё смотрится в масштабе этих стен. Вновь почувствовать пространство. В этот миг рояль сменил мелодию на более ритмичный и быстрый темп, и в свете софитов появилась группа балерин под предводительством Фаины и ещё одной балерины. Шэриз исполняла одну из ключевых партий. Не ведущую, но всё же важную и требующую безупречной точности движений. Её танец был лишен кричащего блеска Примы и Премьера и оставался больше на втором, чем на первом плане. — Un peu plus vite (фр.: Чуть быстрее), – подсказал Жан, коротким взмахом руки задавая нужный темп, — Кисти мягче, словно касаетесь воды. Помним, что вы – жёны паши, а вы – одалиски! Он изобразил в воздухе необходимое движение. Мимолетное и полное такой врожденной грации и женственной красоты, что Бирбом невольно бросил на него взгляд, в котором на долю секунды вспыхнуло невольное восхищение. Жан вновь замкнулся, спрятав ладони в скрещенных руках, а Бирбом до белизны в суставах сжал набалдашник своей трости. — Когда-то на этом небосклоне зажглась моя звезда, – заговорил режиссёр, и его слова падали в тишину зала, точно тяжелые капли дождя, — Теперь же и у тебя появилось светило, что сияет ничуть не слабее моего. Знал бы ты, как я за тебя рад и как тобой горжусь… Жан наконец повернулся к нему. В его глазах, обычно ясных и строгих, такого же горчичного цвета, что и у Бирбома, отразилось смятение, смешанное с застарелой болью и нежностью, которую мать просила его хранить. Жан не мог с уверенностью сказать о том, прозвучали ли эти слова в реальности или это всё было лишь плодом его живого воображения. Но слова стоявшего рядом мужчины произвели на него такой ошеломляющий эффект, что он позабыл о том, что происходит на сцене. Он забыл и о мире вокруг, и о каждодневных заботах. Всё это поплыло и исчезло в белоснежной пелене столь ценных и значимых слов. — Спасибо... брат, – выдохнул он, и в этом слове дрогнул страх быть отвергнутым и отголоски былой братской любви. Жан Добервиль и мистер Бирбом приходились друг другу родными братьями, которых навсегда разделили не только разные фамилии, но и незаживающие шрамы войны. Пока Бирбом считал своим священным долгом защищать родину со сталью в руках, Жан всеми силами избегал кровавой жатвы, не желая становиться частью разрушений. Младший брат выбрал иной путь. Он дарил измученным людям крупицы света и надежды, выезжая на фронт лишь с песнями и танцами, чтобы хоть на час заглушить грохот орудий. Для старшего это стало предательством крови, для другого – единственным способом остаться человеком. Балетмейстер и Оперный режиссёр привыкли существовать в этом здании как призраки, виртуозно выверяя часы своих прогонов так, чтобы ни одна тень старшего брата не пересеклась с тенью младшего. Их расписание было шедевром логистики. Когда один входил в парадные двери, другой уже исчезал в лабиринте служебных коридоров. Королевский театр стал для них общей крепостью, разделенной невидимой, но колючей проволокой негласного договора молчания. Бирбом, старший и суровый, облаченный в безупречный сюртук, который сидел на нём как военный мундир, ненавидел эту игру в прятки. Но ещё больше он ненавидел ту тягу, что заставляла его иногда, скрываясь в тени ложи, наблюдать за балетными классами Жана. Он смотрел, как младший брат, этот «французишка», как он ядовито называл его вслух, творит из плоти и крови настоящую поэзию. В глубине души, за семью замками гордости, Бирбом признавал: Жан – гений. Его движения были чище горного хрусталя, а его воля была крепче любого клинка. В памяти Бирбома до сих пор звучал тихий, чуть хрипловатый голос вечно болеющей матери. Она судорожно молила его, поправляя воротничок на потёртом, заштопанном костюмчике: «Следи за своим младшим братом, он у нас мечтатель. Не дай ему упасть!». И Бирбом следил. Он защищал его от дворовых мальчишек, от холода, от первых разочарований. Именно Бирбом был рядом, когда матери не стало и рассчитывать мальчикам оставалось только на себя. Отца они не знали, мать никогда не говорила о нём. Жан негодовал и огрызался на заботу Бирбома, но, если старшему брату требовалась помощь, младший делал всё, что в его силах лишь бы помочь. Мать научила их всегда заботиться друг о друге и после её смерти они негласно продолжили выполнять её наставления. Пусть и не всегда в открытую. Следом война переломала и исковеркала всё их братство. Один ушёл за идею, другой за красоту. И теперь, спустя годы, они служили в том же Театре, куда поступили вместе и стояли на одной сцене, разделенные пропастью, которую не перепрыгнуть ни в одном гранд жете. Они знали, что никогда не вернутся к воскресным обедам, общим тайнам и откровениям. Слишком много было сказано и брошено в пылу эмоций. Война забрала у них право на близость, но она не смогла отобрать уважение и честь английских джентльменов. Два мастера, два брата, две искалеченные души. Они стояли рядом, объединенные любовью к искусству, которое было единственным и ещё несломленным мостом над бездной их вражды. Бирбом тяжело вздохнул, и в этом вздохе Жан услышал эхо материнских предостережений: «Я слежу за тобой, мой маленький брат и мечтатель. Я не дам тебе упасть. Мы – Бирбомы и как бы твоё имя не менялось, по крови мы навсегда ими останемся». Братья свято хранили тайну своих кровных уз, запечатав её глубоко под слоями театрального грима и ледяного профессионализма. Огласка казалась им лишним шумом, способным нарушить хрупкий баланс их сосуществования в стенах театра. Больше они не проронили ни слова. Мистер Бирбом ещё раз взглянул на залитую светом сцену, где выступала энергичная Фаина Шэриз. Ему показалось, что в своём самобытном мастерстве, дарованным русским маэстро, она ничуть не уступает Софье Ковалевской, а в чём-то, возможно, даже превосходит её. От этой мысли уголок его рта едва заметно дрогнул в улыбке, которая растворилась в полумраке зрительного зала. В чём Фаина явно проигрывала, так это в соответствии канонам классической английской красоты. Её черты лица были слишком мягкими, а взгляд чересчур глубоким и выразительным, что сразу выдавало в ней истинную француженку. Эта параллель возникла в мыслях Бирбома ещё на дебютном выступлении девушки. Теперь же, когда она прочно заняла место солистки первого состава, становилось ясно, что в Королевском театре назревает нешуточная битва за титул Примы. И каждый в этих стенах понимал, что Ковалевская будет сражаться за свою корону до последнего, не брезгуя самыми грязными методами. Однако, сколько бы Бирбом ни наблюдал за происходящим на подмостках и какие бы прогнозы ни строил, балет по-прежнему оставался для него чуждым, неизведанным миром и отнюдь не самым приятным зрелищем. Вечернее собрание труппы протекало в чинном, почти сонном и надоедливом спокойствии. В кабинете директора время застыло в тяжелых складках портьер и запахе застоявшегося алкоголя. Сам глава театра, вальяжно откинувшись в кожаном кресле, неспешно прикуривал массивную сигару. Он делал это с особой медлительностью, а затем небрежным, ленивым жестом стряхивал пепел в небольшую хрустальную пепельницу. Эта вещица в духе новомодного ар-деко была выполнена в форме глубокой кувшинки, по краю которой изгибались бронзовые русалки или скорее сирены. Фигурки с бесстыдно обнаженной грудью и лукавым взглядом казались воплощением вкусов своего хозяина. Человека, чья страсть к прекрасному всегда имела неприятный, плотский оттенок. Ближе всего к дубовому столу директора расположились те, кто заведовал земными делами храма искусств. Сухие, подтянутые бухгалтеры в строгих очках и личный секретарь сидели почти вплотную к директору, готовые в любой момент подсунуть на подпись нужную бумагу. Чуть поодаль, соблюдая негласную иерархию, теснились остальные: начальники гримерного и костюмерного цехов, чьи руки вечно пахли клеем и пудрой, режиссер с вечно усталыми глазами и балетмейстер, сохранивший безупречную осанку даже в этой душной атмосфере. Остальные хаотично разбрелись по кабинету и не выделялись. Выпустив густое облако ароматного дыма, директор перешел к делу. Его голос, в котором сквозило привычное пренебрежение и властность, зазвучал под сводами кабинета. Он начал методично допрашивать бухгалтерию о состоянии счетов и обсуждать задержки поставок дорогих тканей. Денежные вопросы и проблемы костюмеров явно выводили его из равновесия, и это раздражение, скрытое за маской спокойствия, заставляло присутствующих нервно переглядываться, ожидая, на кого на этот раз обрушится гнев их скверного, но всесильного покровителя. Театр, со всеми его интригами и блеском, сейчас казался лишь сложным механизмом, в котором внезапно начали скрипеть шестеренки. Мистер Бирбом, верный своей привычке, расположился в отдалении от общего длинного стола и жарких споров о бюджетах и премьерах. Его пальцы безотчетно перебирали рукоять трости, заставляя её вращаться в ладонях с гипнотической легкостью. Она кружилась, точно тонкая, гибкая креолка в неистовом танце, и это мимолетное сходство пронзило его грудь жгучей болью. Бирбом резко откинулся на высокую спинку стула, когда старая боевая рана отозвалась пульсирующим стоном, напоминая о том, что прошлое никогда не уходит бесследно. Добервиль, стоявший у одной из портьер, украдкой покосился на брата, и его губы невольно дрогнули. Перед глазами, вопреки воле, возник её образ – хрупкий, смуглый силуэт на фоне выжженных солнцем оливковых рощ и величественных руин Рима. Она была стихией, колоритным вихрем, в который они оба влюбились без оглядки во время одних из гастролей по Европе. Тогда, среди древних поместий, завязалась драма, достойная лучших оперных залов. Едва Бирбом, снедаемый долгом, отправился на фронт, оставив свою невесту под присмотром брата, Жан понял, что его час пробил. Он давно и тайно желал эту женщину, и едва тень войны скрыла старшего брата за горизонтом, Жан начал свою искусную осаду. Тоненькая креолка еврейского происхождения, одурманенная его вниманием и страхом одиночества, не устояла. Она в одночасье позабыла о клятвах данных своему жениху. Младший брат, ослепленный страстью и азартом, принял этот дар судьбы с торжествующей радостью, не задумываясь о цене предательства. Тот роман окончательно разорвал нить братской привязанности и завершился венчанием, ставшим для Бирбома ударом тяжелее любого вражеского штыка. Финал этой истории оказался лишен героического пафоса. Тиф, распространённый в то время, не выбирает жертв, и женщина, ставшая яблоком раздора, угасла в лихорадке за несколько месяцев до того, как смолкли пушки на поле битвы. Теперь лишь фантомные боли в теле одного и немые воспоминания в сердце другого напоминали о том, что когда-то они оба любили одну женщину и оба потеряли её. — Как проходит подготовка ко дню рождения его величества? Говорят, его здоровье улучшилось, но нельзя утверждать, что он будет присутствовать у нас, – интересовался Директор театра. — Но приглашения необходимо разослать всей королевской семье, – добавил Антрепренёр, — Примут они их или нет не так уж и важно. Мы должны быть готовы! Пока в стенах Королевского театра за закрытыми дверями тянулось совещание, актеры и танцовщики спешили покинуть здание, разбредаясь кто куда. Кто-то направлялся к центральной площади, чтобы на открытой террасе кафе за бокалом вина насладиться вечерней прохладой и праздной беседой. Других у подножия парадной лестницы уже поджидали экипажи, готовые умчать своих пассажиров в суету городских улиц. Жизнь текла привычным чередом, и, казалось, никому не было дела до того, что главный ловелас труппы покидает театр под руку с той, кто осмелился бросить вызов самой Ковалевской. Фаина и Бомонт условились в этот чудный денёк заглянуть в парфюмерную лавку. Премьер горел желанием помочь юной балерине отыскать её собственный, неповторимый аромат, который стал бы её визитной карточкой. Он настаивал на этой затее с воодушевлением столичного эстета, в то время как сама Фаина не разделяла его восторга, принимая это предложение скорее с вежливым спокойствием, чем с искренним интересом и энтузиазмом. Одна из верных «подруг» Софьи проводила удаляющиеся силуэты парочки долгим, колючим взглядом. В её глазах читалась очевидная мысль о том, что столь открытая прогулка была ничем иным, как публичным признанием расположения Бомонта к Фаине Шэриз. И хотя Премьер не делал громких заявлений, в балетных классах всё чаще шептались о переменах в его поведении. Прежде незаметные детали теперь складывались в ясную картину, предвещая, что война за место примы началась тихо, изящно и почти незаметно. Внутри парфюмерного магазина время растворялось в густом мареве драгоценных масел и мягком полумраке. Повсюду на дубовых стеллажах теснились изящные флаконы из тяжелого стекла, в которых дремали эссенции далеких стран и редких цветов. Солнечные лучи едва пробивались сквозь густую дымку благовоний, заставляя содержимое крошечных сосудов переливаться янтарными и изумрудными искрами. Бомонт, взяв Фаину за руку с той осторожной уверенностью, с какой ведут ребенка, увлек её вглубь бесконечных стеллажей. В этой магической атмосфере, пропитанной сотнями невидимых шлейфов, расположился массивный стол, больше похожий на алтарь алхимика. Повсюду поблёскивали стеклянные пробирки, мерные колбы и причудливые приспособления для смешивания будущих ароматов. Пока мужчины обменивались рукопожатиями и вполголоса обсуждали детали заказа, Фаина замерла, завороженно изучая обстановку. Её взгляд скользил по старинным склянкам, словно она пыталась разгадать тайну их содержимого. Парфюмер, мужчина почтенного возраста с цепким взглядом, двигался между полками совершенно бесшумно. В его жестах сочетались хирургическая точность и вдохновение прирождённого художника. Казалось, он не просто смешивает жидкости в хрустальной чаше, а совершает таинственный обряд, превращая капли масел в живую историю, запертую в стекле. Он бережно окунал тонкие бумажные полоски в драгоценные масла и поочередно подносил их к лицу Фаины. Девушка замирала, впитывая невидимые шлейфы терпкого мускуса, нежной дамасской розы и едва уловимой горечи диких трав. Она сама вершила судьбу своего будущего аромата, лёгким кивком принимая одни ноты и решительно отвергая другие. Сначала воздух наполнился терпкой сладостью чёрной смородины, чьи ягоды словно лопались на языке кисловатым соком. Затем мастер добавил к ним тягучую, почти осязаемую ноту орхидеи, придавшей букету роковую таинственность. Фаина зажмурилась, впитывая этот сложный шлейф, пока Бомон стоял совсем рядом и внимательно следил за малейшим движением её ресниц. Иногда он едва заметно касался плеча Фаины и тихим голосом советовал, что добавить, а что будет держаться на теле слабо и только всё испортит. Когда ароматы начинали кружить голову, Премьер подносил к её носу хрустальную шкатулку с тёмными зернами кофе, чей резкий и чистый запах мгновенно возвращал ясность чувств. По совету Бомона парфюмер добавил в общую чашу несколько капель хвойной эссенции, принесшей с собой прохладу вековых сосен и запах влажной коры деревьев. Завершающим аккордом стал бархатистый, едва уловимый аромат горького шоколада, который смягчил лесную строгость и придал духам согревающую нежность. Мастер смешал эти противоречивые стихии в единый эликсир, который заиграл в хрустале бледными золотыми оттенками. Фаина вышла из парфюмерной лавки, и прохладный ночной воздух тут же коснулся её лица, контрастируя с густым, дурманящим теплом магазина. На запястьях еще дрожал шлейф её первого в жизни аромата. Тонкое, едва уловимое колдовство, созданное специально для неё. Она бережно несла небольшую деревянную коробочку с тисненой эмблемой мастерской, перевязанную широкой атласной лентой тёмно-фиолетового цвета. Внутри, на бархатной подложке, покоился не только драгоценный флакон. Рядом лежал аккуратно сложенный листок с уникальной формулой. Парфюмер предусмотрительно запечатлел на бумаге точное соотношение нот и эссенций, чтобы в будущем Фаина могла воссоздать этот аромат у любого мастера или, если ей того захочется, дополнить его новыми штрихами, совершенствуя свою личную симфонию. — Поздравляю с твоим первым ароматом, Шэриз! – воскликнул Бомонт, выходя следом за Фаиной. Он с напускной торжественностью перехватил её ладонь и запечатлел на кончиках пальцев невесомый, почти театральный поцелуй. Фаина лишь слегка приподняла бровь, принимая этот жест с грацией, достойной большой сцены. Она почувствовала, как лёгкий румянец коснулся её щек, и покрепче прижала к себе заветную коробочку. — Merci beaucoup, Beaumont! (фр.: Большое спасибо, Бомонт!). Но тебе не стоило платить за такую роскошь, – прямо заметила она, глядя ему в глаза без тени ложной скромности. — Сущая чепуха! Владелец лавки мой старинный приятель, он с радостью пошел нам навстречу и сделал весьма приятную скидку. Считай этот аромат моим скромным вкладом в твой будущий триумф. Ведь о блеске Примы нужно заботиться заранее и готовиться к новым ролям с королевским размахом! Фаина коротко улыбнулась и уже разомкнула губы, чтобы привести весомый аргумент, но мужчина стремительным жестом упредил ее протест. — Даже не пытайся спорить. Это совершенно не обсуждается. Видишь ли, Шэриз, деньги я обратно не приму, натурой тоже не возьму, да ты и сама вряд ли предложишь, так что взять с тебя решительно нечего. Он весело рассмеялся, и этот смех, искренний и звонкий, заполнил пространство между ними. Бомонт мягко похлопал девушку по плечу, и в его взгляде промелькнула несвойственная ему серьезность. — Пользуйся этим сокровищем с удовольствием. Помни, что это не просто стеклянный флакон, в нём отныне будет заперта вся твоя жизнь, твои самые сокровенные эмоции и драгоценные воспоминания. Фаина в очередной раз поразилась тому, как легко этот человек балансирует на грани между сумасбродным шутом, не знающим меры в своих порывах, и галантным философом, способным в одно мгновение очаровать томностью голоса и пугающей глубиной глаз. Она лишь понимающе кивнула, признавая его право на этот красивый жест, и позволила ему увлечь себя дальше по тротуару, где огни витрин уже начинали спорить с темнеющим небом. Их путь к дому Фаины пролегал сквозь кружево тёмных улиц, окутанных сизым туманом и ароматом жареных каштанов. Бомонт шёл рядом, соблюдая ту безупречную дистанцию, которая отличает истинного джентльмена от навязчивого кавалера. Он ни разу не позволил себе лишнего прикосновения, лишь изредка предлагая ей локоть на неровных участках брусчатки или предупредительно указывая на лужи, в которых дрожали отражения газовых фонарей. Его галантность была лишена приторности, она казалась естественным продолжением его сложной натуры, в которой за маской паясничества скрывалось искреннее уважение к таланту и силе Фаины Шэриз. Когда они наконец остановились у кованых ворот её дома, ночная тишина стала почти осязаемой. Фаина обернулась к коллеге, желая поблагодарить за это удивительно светлое завершение дня, но Бомонт вдруг отвел взгляд, и его лицо на миг утратило привычную живость. — Мы не друзья, Шэриз, – внезапно признался он, и этот резкий переход от недавней теплоты к холодной рассудительности заставил Фаину удивлённо встрепенуться, — Ты полезна мне, ведь именно ты рано или поздно сместишь с «престола» Софью. Она мне уже порядком надоела и работать с ней просто невозможно. У нас с тобой не дружба, а, скажем так, весьма выгодное знакомство. Фаина отчетливо различила в его словах тонкую иронию и напускной сарказм, которые особенно ярко проявились в низких нотах его голоса. Стараясь скрыть истинные чувства за ложью, Бомонт часто прибегал к подобным изменениям тембра, порой сам того не замечая. Однако Фаине эти метаморфозы были более чем известны. За долгое время работы с ним в стенах Театра она в совершенстве выучилась отличать его искусную лживую игру от подлинной правды. Говоря о Софье Ковалевской, он ни капли не преувеличивал. В театральных кулуарах ее статус неумолимо приближался к титулу «Королевы Театра» – званию призрачному, но единственно верному для описания той тирании, которую она установила в стенах Королевского театра. Софья позволяла себе вольности, демонстративные опоздания, пренебрежение партитурой и капризы, которые в жёсткой иерархии закулисья сочли бы смертными грехами для любого другого, но только не для нее. На любые попытки воззвать к разуму она лишь презрительно фыркала, стремясь подчинить окружающих своей воле, которую считала мерилом правды. Иное мнение для неё не существовало, а иногда являлось личным оскорблением. Если же находился смельчак, чей внутренний стержень не сгибался под её натиском, Софья обрушивала на него всю мощь своей деструктивной натуры. Ей доставляло особое, почти эстетическое удовольствие убеждать своих сторонников и свиту подхалимов в том, что этот «отступник» настоящий злодей, с которым опасно даже здороваться, не то что общаться. Её ненависть была столь же абсолютной, сколь вчерашнее обожание. Те, кого она ещё утром готова была лелеять и называть близкими друзьями, в одночасье исчезали из её сердца, словно их никогда и не существовало. Однако в этой ледяной стене забвения всегда оставалась крошечная щель. Спустя время Софья начинала вкрадчиво расспрашивать общих знакомых о судьбе «неугодного», жадно впитывая крупицы информации о жизни, которую сама же приказала уничтожить. В этом противоречии крылась вся суть её двойственной, авторитарной натуры. Чтобы понять масштаб её парадоксального мышления, представьте некоего персонажа или целую нацию, которые отражают ужасы какой-то эпохи и чьи злодейства помнит весь мир. У этого персонажа есть яркая отличительная черта. Это может быть особая одежда, цвет, прическа или ещё какая-то деталь, которую Софья обожает, но уже в исполнении другого человека. И Прима приходит в восторг от этого образа. Она видит в нём лишь статную красоту, величие кроя и королевский шик, напрочь отказываясь замечать кровавый подтекст. Автор, создавший этого героя, заложил в него прямой намек на ту самую «злую нацию», но Софья и слушать об этом не хочет. А стоит кому-то из её окружения выразить симпатию к реальным представителям этой нации, как Софья и вовсе взрывается праведным гневом: «Как вы можете?! Это же чудовища во плоти!». Когда же ей указывают на её собственного кумира, несущего те же символы, она лишь небрежно отмахивается: «Это совсем другое». И все вокруг понимают, что спорить с ней бесполезно. Её видение мира – это узкий коридор с зеркальными стенами, где консерватизм граничит с фанатизмом, а истиной признается лишь то, что в данный момент угодно «королеве». Впрочем, оставим в покое противоречивый нрав Софьи Ковалевской. Попытки постичь многогранность её натуры и причины её вечного непостоянства рискуют завести в тупик. Возможно, её и вовсе не следовало понимать. Ею следовало либо восхищаться, либо опасаться. При всей тяжести своего характера, Софья обладала редким, почти математическим складом ума, позволявшим ей просчитывать человеческие слабости с точностью опытного гроссмейстера. Эта аналитическая хватка помогла ей обзавестись влиятельными покровителями в высших политических кругах, превратив её из простой примы в фигуру, которая украшает королевские банкеты и залы совещаний. В искусстве плетения интриг ей не было равных, это уже известно. Она расставляла ловушки так изящно, что жертвы замечали петлю на своей шее лишь в момент очередного триумфа Ковалевской. Однако за каждый политический жест и каждое благосклонное решение сверху приходилось платить. Цена этой лояльности оставалась за дверями элитного казино, расположенного в престижном районе Королевства, и фешенебельного отеля прямо напротив него. Именно там, под звон хрусталя и едва слышный шелест карт, заключались тайные сделки. Эти встречи, начинавшиеся с обсуждения государственных дел и театральных субсидий, часто заканчивались в роскошных номерах отеля, где политические союзы скреплялись на белоснежных простынях, а тайны тонули в ночном стоне. Визит в парфюмерный магазин стал для Фаины долгожданной передышкой, позволившей наконец стряхнуть с себя оцепенение последних дней. Череда сумбурных событий и бесконечного недопонимания в семье вымотали её до предела. Как только Фаина окончательно окрепла и вернула себе былую форму, Нинет словно одержимая задалась целью – во что бы то ни стало выдать дочь замуж, причем в кратчайшие сроки. К этой задаче мать подошла с пугающей методичностью и кропотливостью. Она лично проводила строгий отбор, отсеивая кандидатов и оставляя лишь самых благопристойных, опрятных и состоятельных претендентов на руку и сердце её дочери. Эта внезапная кампания по устройству судьбы Фаины всё больше напоминала болезненное помешательство. Нинет выстраивала смотрины с такой тщательностью, будто речь шла не о счастье дочери, а о заключении важнейшей в жизни сделки, где сама Фаина была лишь ценным, но безмолвным лотом. Судьба Базиля в те дни удивительным образом зеркально отражала терзания Фаины. Руководствуясь извечным убеждением, что родители лучше знают, в чём заключается счастье их чад, Эрвин и Бернадетт единодушно решили, что их сыну пора остепениться и обзавестись семьей. Это решение было принято внезапно и бесповоротно. Отец выдвинул жесткий ультиматум: финансирование нужд Базиля и, что важнее, его фабрики прекратилось, пока тот не проявит благоразумии в вопросе женитьбы. Для Базиля это стало сокрушительным ударом. Дело его жизни только начало обретать осязаемые черты, и любая задержка в средствах грозила сорвать все календарные графики. Будучи человеком принципиальным и гордым, Базиль долгое время отвергал родительскую опеку. Он искренне верил, что вместе с Алоизом и парой единомышленников сумеет самостоятельно поднять производство, скопив средства на реставрацию здания и закупку сырья. Однако реальность оказалась суровее юношеских амбиций. Их общих сбережений едва хватило на внешнюю отделку подсобного флигеля, стоявшего в тени главного корпуса. Осознав масштаб предстоящих работ и неизбежность краха своей мечты, Базиль был вынужден переступить через гордость. Он принял помощь отца, но с непреклонным условием, что потом всё ему выплатит и возместит. Эрвин лишь скептически покачал головой, считая этот договор излишним ребячеством, но все же скрепил соглашение рукопожатием и письменным заключением. С того момента стройка ожила. С притоком капитала исчезли трудности с наймом опытных мастеров и закупкой качественных материалов. Молодые люди, проводившие на объекте дни напролет, наконец увидели, как их планы воплощаются в реальный, стремительный прогресс. Когда финансовый поток иссяк так же стремительно, как и начался, им пришлось вновь вернуться к тому, с чего начинали. Алоиз, стараясь сохранить бодрость духа, то и дело принимался утешать друга, уверяя, что этот кризис лишь временное испытание и они обязательно встанут на ноги. Но Базиль, ставший за это время взрослее и циничнее, отчетливо понимал, что в этом мире без могущественного покровителя, обладающего капиталом и связями, любые мечты разбиваются о глухую стену реальности. Это осознание погрузило его в глубокую, тягучую меланхолию. Изо дня в день Базиль приходил на фабрику в главный корпус. Сидя в пустом гулком зале, он подолгу всматривался в высокие окна и затянутую паутиной крышу, где сквозь прорехи в кровле пробивался тусклый свет. Ремонт замер на половине. Кое-где стены зияли свежими латками штукатурки, а новенькие балки перекрытий резко контрастировали с потемневшим от времени деревом, создавая ощущение незавершенности и запустения. В полном одиночестве Базиль перелистывал свой карманный блокнот в потертой кожаной обложке, который всегда носил с собой. Бумага хранила визуализацию всех его дерзких замыслов. На полях теснились чертежи станков, планы издательских цехов и наброски небольшого офиса в черте города. Базиль понимал, что газеты должны попадать к читателю из уютного городского представительства, а не прямиком с пыльных окраин. Да и в офисе лучше всего вести переговоры и деловые встречи. Погруженный в расчеты, он сам не заметил, как острый платиновый наконечник автоматической перьевой ручки сменил траекторию. Вместо строгих линий чертежа по бумаге заскользили плавные буквы, складываясь в строки, которые он не смел произнести вслух: «Её глаза — густой и дикий лес, Где изумруд таит в себе загадку. В них столько света, тайны и чудес, Что дух пленился ими вмиг и сладко. Я в чудеса не верил до сих пор, Но в каждом па, что дарит балерина, Смиряю я свой гордый, хладный взор, Когда предстанет дивная картина: Как лилия, душа её цвела, Движенья рук — как лепестков дыханье. И сердце, не желавшее тепла, Вдруг замерло в невольном содроганье. Откуда этот вздох и этот стон? Я сам не свой, и разум мой в смиренье. Мир в чистоту её лишь воплощён, В одном её случайном вдохновенье.» Базиль перечитал написанное, и слова, еще не просохшие на бумаге, обожгли его внезапным откровением. В тишине просторного цеха, среди запаха пыли и сырой штукатурки, перед его внутренним взором вспыхнул образ Фаины Шэриз. Ему казалось, что в лихорадке последних месяцев, в бесконечной борьбе за каждый кирпич и каждый фунт, он сумел вытеснить её из своих мыслей, похоронить это наваждение под грудой чертежей. Но сейчас он понял, как глубоко заблуждался. Фаина не исчезла, она лишь ждала момента, чтобы прорасти сквозь его броню нежными лепестками этих стихов. В памяти эхом отозвался сухой и строгий голос отца. Эрвин не просил, он требовал, чтобы сын нашел себе достойную партию, превращая брак в фундамент для будущего благополучия. Базиль замер, глядя на дырявую крышу, сквозь которую пробивался бледный луч полуденного солнца. В его сознании две несовместимые вещи – холодный расчет родительской воли и трепетное восхищение балериной – вдруг слились в единый, смелый план. Если судьба требует от него союза, то пусть этот союз будет заключен не с безликой тенью из мыслей его отца, а с той, чьи движения заставляли его сердце замирать. Принципиальность, прежде мешавшая ему принимать помощь, теперь обернулась решимостью иного рода. Он захлопнул блокнот, и звук этого хлопка уверенно разорвал гнетущую тишину фабрики. Базиль больше не чувствовал печали. В нём проснулся азарт игрока, решившего поставить всё на одну карту. Спрятав ручку и блокнот во внутренний карман пиджака, он стремительно вышел на улицу. У него не было приглашения, не было уверенности в успехе, но было желание. Базиль решил во что бы то ни стало отыскать дом семейства Шэриз, чтобы бросить вызов самой судьбе. *** Прошло несколько недель томительного ожидания и бесплодных поисков, прежде чем Базилю улыбнулась удача. Случайная заметка в светской хронике, больше похожая на завуалированное объявление, натолкнула его на след. В ней витиевато намекалось, что семейство Шэриз открыто для предложений от благопристойных молодых людей. Эта весть, ставшая для Базиля одновременно и спасением, и вызовом, привела его к порогу их дома в тот самый час, когда тени на мостовой стали длинными и тревожными. Ален обменялся с женой многозначительным взглядом и, отступив на шаг, пропустил Базиля в гостиную. Едва гость пересек порог, дверь за ним плотно закрылась, отсекая уютный мир кухни от пространства, где решалась судьба их дочери. Нинет опустилась на край обитого бархатом стула, чувствуя, как сердце взволнованно колотится в груди. Базиль был уже шестым претендентом на руку их Фаины, молоденькой балерины из первого состава, дочери успешного чертёжника и мастерицы шляпок. Мать подходила к поискам супруга для дочери с жгучим французским рвением. Сначала она лично устраивала кандидатам суровый предварительный досмотр, пропуская их через сито своих строгих представлений о чести и достатке. И лишь те немногие, кто выдерживал её придирчивый, пронзительный взор, допускались к «главному экзамену» или попросту беседе с Аленом, чей вердикт должен был стать окончательным. В гостиной всё развивалось по давно изученному сценарию. У камина, где в уютной полутьме мерно потрескивали поленья, Ален привычным жестом предложил гостю выпить. Базиль, стараясь скрыть волнение, ответил коротким кивком согласия. — Курите? – поинтересовался Ален, наполняя стаканы янтарной жидкостью, в которой поблёскивали отблески огня. — Да, но крайне редко, – искренне отозвался Базиль, принимая тяжелый бокал. — А как часто пьёте? – вопрос прозвучал мягко, но в нем чувствовалась стальная хватка опытного экзаменатора. Базиль на мгновение замешкался, ощущая на себе спокойный, проницательный взгляд отца Фаины. В этом взгляде не было враждебности, только желание докопаться до самой сути человека, стоящего перед ним. — Чаще, чем следовало бы... Порой слишком часто, – ответил Базиль. Ален лишь усмехнулся и молча предложил гостю сесть. Вопрос алкоголя в французской семье никогда не был проблемой, а вот с курением всё было сложнее. Ален курил в тайне от жены и только в моменты крайнего напряжения. Что же касается Нинет, она хранила на кухне, в маленькой жестяной баночке, пару сигарет. Когда стресс накатывал с ужасной силой, она брала из импровизированного тайника одну и уходила в магазин. На самом деле она прогуливалась в тихих, зачастую безлюдных переулках и курила. Дабы скрыть неприятный запах изо рта, она брала с собой сушёную мяту, которую иногда добавляла в чайную заварку и разжёвывала её, чтобы спрятать улики за свежим ароматом. Когда мужчины расположились в креслах у камина, Ален приступил к своей ненавязчивой проверке. С первых же каверзных вопросов Базиль проявил себя блестяще! Он виртуозно лавировал между серьезностью и шуткой, проявляя недюжинную начитанность и изворотливость ума журналиста. Алену импонировал такой слог, а когда разговор коснулся семейных уз, лицо француза и вовсе просветлело. — Эрвин Фертих? Я помню вашего отца. Готовил для него чертежи лесопилки несколько лет назад. Весьма почтенный и уважаемый человек. Так значит, вы его сын... Что ж, выходит, наши семьи почти знакомы! — Именно так, месье Шэриз, – улыбнулся Базиль, чувствуя, как лед недоверия тает, — Кажется, сама судьба привела меня к вашему порогу. — Не судьба, а моя предприимчивая супруга, которая вбила себе в голову, что обязана немедленно выдать дочь замуж, – проворчал Ален, хотя в его глазах промелькнула теплота, — Mon Dieu, quelle connerie! (фр.: Боже мой, какая чушь!). Когда беседа начала подходить к своему логичному завершению и стаканы опустели, атмосфера в комнате переменилась. Ален выпрямился, его черты заострились, став непроницаемыми. Наступил момент того самого признания, на котором неизменно спотыкались и ломались все предшественники Базиля. — Мистер Фертих, я обязан сообщить вам нечто такое, что может в одночасье перечеркнуть всё благоприятное впечатление от нашей встречи. — Je vous écoute (фр.: Я слушаю вас), – напряженно отозвался Базиль, подаваясь вперед. — С месяц назад моя дочь получила тяжелейшую травму прямо во время спектакля. Неудачный прыжок, падение... — голос Алена дрогнул, выдавая затаенную боль. — Сначала были недели в больнице, затем бесконечные дни дома. Лекарства лишали её сил, она едва могла подняться с постели. Позже мы узнали о халатности рабочих сцены, хотя моя жена убеждена, что это была чья-то спланированная и подлая «пакость». Базиль побледнел, его взгляд испуганно метался по лицу собеседника, пытаясь осознать масштаб беды. — Herrgott… (нем.: Господи), – выдохнул он, — Я не знал этого. — Королевский театр умеет хранить свои грязные секреты, — горько усмехнулся Ален, — Об этом не писали в газетах, как и о многом, что происходит в тех стенах… — Вот именно поэтому я и горю желанием создать издательство! — вскипел Базиль, и в его голосе зазвенела праведная ярость, — Газету, которая сорвет эти фальшивые маски и предаст огласке подобные зверства! Это возмутительно, нет ничего преступнее продажного молчания. Ален одобрительно кивнул, оценив благородный пыл молодого человека, но голос его стал ещё тише. — Это похвально. Нашему Королевству давно не хватает честных газет и голосов, и я рад, что вы об этом задумываетесь. Но это еще не всё, что я должен вам открыть. — Excusez-moi, continuez (фр.: Простите, продолжайте), – проговорил Базиль, чувствуя, как внутри всё сжимается от недоброго предчувствия. Искреннее волнение, отразившееся на лице молодого человека, невольно порадовало Алена. Это не была напускная вежливость. Базиль изменился в лице, его тело напряглось, а пальцы судорожно сжали подлокотники кресла. Известие о трагедии Фаины стало для него не просто новостью, а личным потрясением. — Травма моей дочери... – Ален подбирал слова, которые каждый раз давались ему с трудом, — Она лишила её возможности иметь детей. Риск слишком велик. Связки и внутренние повреждения не позволят ей выносить ребенка, не подвергая свою жизнь и жизнь младенца смертельной опасности. Слова Алена повисли в воздухе, словно душное марево перед грозой. Базиль замер, его взгляд потускнел, а мысли провалились в бесплодную пустоту. Ален лишь печально вздохнул. Он слишком часто видел эту реакцию. Каждый из предыдущих претендентов после этих слов гас, точно свеча на ветру, и в их глазах появлялась та самая вежливая отстраненность. — Я понимаю вас, – Ален спокойно поднялся с кресла и протянул Базилю руку для прощания, — Был искренне рад знакомству, мистер Фертих. Передавайте отцу мои лучшие... — Нет, постойте! — Базиль вскочил так резко, что пустые стаканы на столике жалобно звякнули, едва не опрокинувшись. В его голосе теперь звучало не отчаяние, а лихорадочная решимость, — Мне это совершенно не важно, мистер Шэриз! Слышите? Мой отец требует от меня брака, но мне не нужна хозяйка, обремененная лишь домашними заботами. Я ищу не... не инкубатор для наследников. Я ищу родную душу. Человека, с которым мы разделим мысли, стремления и любовь. Фаина... она мне дороже всех этих светских условностей! Ален замер, не убирая руки, и внимательно посмотрел на тяжело дышащего юношу. Впервые за долгие месяцы в сердце отца затеплилась робкая надежда. Может сейчас Базиль сейчас выглядел нелепо. Растрепанный, с пылающим лицом, без огромного состояния за спиной, но в его словах звенела та редкая искренность, которую не купишь ни за какие деньги. Такого отчаянного рвения и готовности принять Фаину со всеми её ранами Ален не встречал ни у одного из тех, кто переступал порог этого дома. Фаина возвращалась домой, бережно прижимая к груди изящную коробочку с духами. Её крошечный островок личного счастья в океане бесконечных тревог. Поднявшись по лестнице, она отперла дверь, но едва переступила порог, как беззаботная улыбка, после прогулки с Бомонтом, медленно сползла с её лица. В прихожей на вешалке сиротливо и чуждо висела незнакомая шляпа. К привычным ароматам домашнего уюта примешался странный, сладковатый и одновременно терпкий запах, словно принесённый с окраин Королевства. Девушка пыталась убедить себя, что к отцу просто заглянул старый приятель, или мама снова затеяла кулинарный эксперимент, отчаянно стараясь не думать о худшем. Ей не хотелось верить, что родители вновь затеяли за ее спиной очередные смотрины, а об объявление она и вовсе не знала. Но Нинет уже спешила ей навстречу из кухни, и ее взволнованный, неестественно нежный голос развеял последние иллюзии. — Je suis enfin arrivée! (фр.: Пришла наконец-то!) – воскликнула мать, суетливо поправляя передник, — Проходи скорее, Фани, у нас гость. Сердце Фаины пропустило удар. Этот напускной елей в голосе матери был верным признаком очередной попытки устроить её судьбу. Девушка тяжело вздохнула, еще крепче прижимая к себе подарок, словно этот флакон духов мог защитить её от родительского давления и от того, что ждало в гостиной. Заглянув на кухню, она увидела празднично накрытый стол. В центре, как символ особого случая, красовалась бутылка дорогого вина. Это одна из тех немногих реликвий, что они сумели вывезти из Франции. Из-за закрытых дверей гостиной доносился приглушенный мужской смех, от которого сердце Фаины судорожно сбилось с ритма. — Садись, милая, они уже заканчивают, – бросила Нинет, сияя от предвкушения. Фаина окинула мать долгим, полным немого упрека взглядом. Внутри неё, точно сжатая пружина, распрямлялся протест. Решительным движением, сбросив с себя покорность, она рывком распахнула двери гостиной, намереваясь раз и навсегда покончить с этой унизительной неопределенностью. Ален и его гость, уютно устроившиеся в креслах, были поглощены беседой, которую прервал резкий стук дверных створок. Фаина замерла на пороге, и в тот же миг ей показалось, что пол уходит у нее из-под ног. Перед ней сидел тот самый молодой человек, с которым она, забыв о времени и приличиях, бродила по предрассветным улицам после их случайной встречи в баре. Тот самый Базиль, который читал ей стихи, чей голос казался ей тогда таким искренним и далеким от фальши. В груди что-то болезненно ёкнуло и застыло ледяным комом. В комнате воцарилось тяжелое молчание, подчеркиваемое лишь сухим треском поленьев и безучастным тиканьем часов. Первым тишину нарушил мягкий, успокаивающий голос отца. — Ma chérie (фр.: Милая моя), – начал Ален, — Господин Фертих просил у меня твоей руки... Базиль не отрывал взгляда от девушки. Его внимание привлекла лиловая лента и маленькая коробочка в её руках. Брови невольно нахмурились. Базиль и представить не мог, что способен на столь острую, почти мальчишескую вспышку ревности к незнакомцу, чьим подарком Фаина дорожила, прижимая его к своей груди. В голове пронеслось множество разных мыслей и сомнений. Неужели он опоздал со своим предложением? Неужели место в её сердце уже занято кем-то другим? — И что же ты ответил? – ледяным тоном осведомилась Фаина, переводя колючий взгляд с отца на Базиля, чьи губы тронула едва заметная, робкая улыбка. — Я не против, Фани. Базиль – человек чести, широко образованный и глубоко чувствующий. Учитывая твои обстоятельства... я не нашел причин отказывать столь искреннему порыву. Слова отца, всегда служившие ей опорой, на этот раз ударили наотмашь. Гнев, который она так долго копила, наконец вырвался наружу. — Dans cette maison, au moins quelqu'un compte avec mes désirs?! (фр.: В этом доме хотя бы кто-то считается с моими желаниями?!) – вскричала она, и голос её, обычно мелодичный, сорвался от душащей обиды. — Фани! – строго оборвала её Нинет, бесшумно возникшая за спиной дочери. Мужчины встали, и улыбка исчезла с лица Базиля, сменившись смущением. Фаина чувствовала, как стены комнаты начинают давить на неё и как пространство сужалось, лишая возможности дышать. Её охватила настоящая паника, смешанная с тошнотой от этой бесконечной ярмарки невест. Она была убеждена, что все эти мужчины видят в ней лишь сломанную куклу, доступную балерину, которую нужно поскорее пристроить хоть куда-то. Ярость душила от того, что мать видела в ней лишь товар с изъяном, постоянно напоминая, что без возможности иметь детей она потеряла всякую ценность в глазах общества. Ален, как всегда, пытался выступить миротворцем, сглаживая острые углы. Именно благодаря его проницательности, точной, как его чертежи, эта история с женихами тянулась уже практически год. Многих он отсеивал еще на пороге, не давая ложных надежд и не позволяя им даже увидеть дочь. Но сегодня его защита дала трещину, и Фаина чувствовала себя загнанной в угол в собственном доме. Не в силах больше выносить этот удушливый спектакль, Фаина резко развернулась. Она не видела и не хотела видеть ни растерянности отца, ни возмущения матери. Перед глазами стояла пелена из слез и гнева. Девушка стремительно пересекла прихожую и буквально выбежала из дома. Дверь захлопнулась с оглушительным стуком, оставив после себя звенящую тишину. В гостиной воцарилось тягостное молчание. Нинет и Ален медленно переглянулись. В их глазах читалась смесь родительской тревоги и жгучего смущения перед гостем, чьё предложение было встречено столь явным протестом. Они неловко посмотрели на Базиля, словно извиняясь за эту вспышку, которая обнажила все трещины в их семейном благополучии. Сам же Базиль, бледный и растерянный, стоял неподвижно, оглушенный не столько шумом двери, сколько осознанием собственного краха. В этот миг до него дошло, что он стал лишь очередным звеном в цепи её мучений. Его «благородный» порыв, его попытка решить свои проблемы через её судьбу теперь виделись ему верхом эгоизма. В стремлении угодить отцу и спасти фабрику он понял свою непростительную ошибку, ведь прежде чем просить благословения у родителей, ему следовало заслужить хотя бы право на разговор с ней самой. Подхватив шляпу, Базиль, не проронив ни слова, бросился следом в сгущающиеся сумерки. Он выбежал на улицу, надеясь поймать в лабиринте переулков мелькание её платья, еще не зная, что эта ошибка может стоить ему всего. Он шёл на поиски любви, но начал их с того, что окончательно разрушил её доверие.