Часть 1. След.

«Вита, вы когда-нибудь хотели изменить своё никчёмное существование?»

Я вошла в лифт, уже почти на автомате тыкая в кнопку седьмого этажа. Обвела себя липким, как блеск на моих губах, взглядом в идеально чистом зеркале. Выгляжу хорошо. Правильно. Как хорошая девочка, как примерная жена. Но мне не нравится — припадаю к зеркальной поверхности ближе, всматриваясь в ровный тон на лице, в мелкие чёрные комочки под нижними веками, и стираю их. Ещё несколько секунд смотрю на себя, сканируя выражение собственного раскрасневшегося лица, и прижимаюсь блестящими губами к своим в отражении, оставляя бледно-розовый отпечаток. «Когнитивный диссонанс с элементом саботажа? Самодеструктивное поведение, как способ снять напряжение? Сублимация и ирония над Тенью?» Мне интересно, какой из этих трёх вариантов он бы выбрал. Тихое «дзынь» через динамик оповещает меня о том, что я почти на месте. Двери медленно скользят в стороны, как собственные колени от предвкушения и того, что позорно пачкает нижнее бельё. Я нервно разглаживаю маленькую складку, образовавшуюся на коричневой юбке чуть ниже живота. «Одобрение других само по себе ничего не доказывает. Это иррационально, всего лишь субъективная оценка.» Я медленно двигаюсь к знакомому кабинету с бордовой дверью. Все двери на этом этаже были чёрными, самыми обычными под стиль всего торгово-офисного здания. Только эта — кроваво-красная. Заношу руку вверх и стучу два раза — я знаю, что пришла минута в минуту, знаю, что меня ждут, но соблюдаю напускную вежливость. Потому что так правильно. «Входите», — послышалось по ту сторону, и я вошла. Покорно, как скот ложится на алтарь, готовая к смерти. «Глупая овца лижет руку, которая ведёт её на заклание.» Кабинет тонет в мягком свете настольной лампы. Внутри почти интимный полумрак, хотя за задёрнутыми жалюзи слепит августовское солнце. Воздух пахнет деревом, кожей и лёгким ароматом дорогого виски, которого здесь никто не пил. Для меня пахнет сексом. За массивным письменным столом сидит мужчина. Когда я захожу внутрь, он медленно откладывает в сторону папку и складывает руки перед собой. Его взгляд — зелёный, внимательный, цепкий, будто он видит на мне не всю эту мишуру сверху и даже не красное кружевное, которое я надела под. Он видит меня совершенно голой. Останавливается на лице — уголки губ тянутся вверх. — Добрый день, Вита, — голос низкий, тягучий и сладкий как мёд; горячий как раскалённая лава, от которой пузырится плоть и закипает кровь. — Рад, что вы нашли время и силы прийти. Устраивайтесь. Он слегка откидывается в кресле, принимая открытую, но безупречно профессиональную позу. Я давлю в себе порыв закатить глаза от удовольствия, от звучания собственного имени с чужих губ. Сажусь в кресло напротив него, приветствуя в ответ. — Добрый день, мистер Глускин, — я позволяю себе кивок головы и тоже тяну улыбку. Едва заметно, чтобы не выдать своего удовлетворения. — Что привело вас ко мне сегодня? Можете начать с чего угодно, — его внимание кажется абсолютным, физически ощутимым. Я опускаю взгляд на свои руки. Они лежат на коленях — пальцы сцеплены так плотно, что косточки побелели. Разжимаю. Сжимаю снова. Сказать или не сказать? — Я сегодня разглядывала себя в зеркале лифта, — начинаю я осторожно. — Искала изъяны. Нашла, стёрла. Потом… — я замолкаю, чувствуя, как сжимаю колени вместе. Скажи. Ты же для этого здесь. Чтобы говорить правду. — Что потом, Вита? — Потом я поцеловала своё отражение и оставила на зеркале след. Пауза. Он не торопится говорить. Просто смотрит, и в его зелёных глазах — только спокойное, почти клиническое любопытство. Или мне только кажется, что клиническое? Я не различаю. — Вы поцеловали зеркало, — повторяет он, смакуя мои слова. Я позволяю себе прикрыть глаза, видя под веками совершенно другую картину моего поцелуя. — А что вы почувствовали в тот момент? Почему он не спросил, кого я видела в отражении? — Удовольствие, — мой язык меня подводит, и я выдаю это слово, как на духу. — И стыд. Словно я сделала что-то неприличное. — Неприличное для кого? Для себя? Или для того, кто мог бы увидеть? Я хочу, чтобы он увидел. Что бы он подумал, если бы не знал, что это я? Я поднимаю голову, встречаясь с его взглядом, и понимаю, что попала в ловушку. Он всегда так. Превращает каждый мой шаг в улику и заставляет признаваться. — Для всех, — отвечаю я тихо. — Я подумала, что тот, кто войдёт и увидит это на стекле, сказал бы, что какая-то девка… — я осекаюсь, прикусываю кончик языка. — Девка? — его бровь приподнимается на миллисекунду, но я это замечаю. Или Эдвард сам позволяет мне это заметить. — Да. Что какая-то девка оставила след своей пошлости. Он молчит ровно столько, чтобы я успела пожалеть и подумать о сказанном. Потом медленно, тягуче произносит: — Вита, почему вы называете поцелуй пошлостью? — он проводит кончиком пальца по чистому листу своей тетради, продолжая смотреть на меня. Я отвожу взгляд. — Скажите, если бы вы увидели в лифте след чужой помады, вы бы подумали, что та женщина — пошлая девка? — я прилагаю немалое усилие, чтобы не закусить губу и не сжать колени сильнее. — Или вы бы подумали: «Интересно, кто она? Что она чувствовала? Почему решила поцеловать своё отражение?» Я открываю рот, чтобы ответить, и закрываю. Правда в том, что я никогда не задумывалась о других женщинах в таких категориях. Только о себе. — Видите, — говорит Эдвард спокойно. — Вы к себе строже, чем к кому бы то ни было. Это необъективно. Необъективно — это представлять, как ты меня душишь и называешь грязной девкой. Остальное для меня — вполне себе объективно. Я свожу брови к переносице. — А что бы вы подумали, увидев это? — Вас не должны волновать мои суждения, Вита, — он делает паузу, длящуюся ровно настолько, чтоб я начала нервничать. — Я думаю о том, что этот след остался там, где-то между первым и девятнадцатым этажами. «Где-то между вами и мной». Он произносит это так, что у меня по позвоночнику бегут мурашки и поджимаются кончики пальцев на ногах. Его голос становится чуть мягче — таким тоном говорят с ребёнком, который упал и вот-вот заплачет. И я почти готова, но держу себя в руках. Не перед ним. — Расскажите, как прошла ваша неделя, — он меняет тему, и это такой мастерский переход, что я выдыхаю с облегчением. — Что вы запомнили? Что было трудным? Самым трудным было дождаться чёртовой среды, чтоб утонуть в этой зелени хотя бы на час. Я перебираю в голове дни: Роберт, ужины, молчание, холодная постель, в которой мы лежим спиной друг к другу. Вчерашний вечер, когда я долго стояла под душем, а потом сидела на полу ванной, обхватив колени, и смотрела на свои запястья и бёдра. Старые шрамы — уже бледные. Новых не добавилось, хоть я была близка. — В пятницу мы с Робертом поругались, — говорю я. — Он хотел, чтобы я поехала с ним к его родителям на выходные. Я сказала, что не могу. У меня работа. Он ответил, что не удивлён, и посмотрел на меня так, словно я добавила ему яд в кофе. Я прикусила язык. Эдвард сделал какую-то пометку в своей тетради и кивнул, чтобы я продолжала. — Потом он спросил, есть ли у меня кто-то другой. — А есть? Вопрос прозвучал подчёркнуто нейтрально. Но я почувствовала, как что-то ёкнуло в районе груди. Капрон на коленях неприятно натянул кожу, когда я свела их снова. — Нет, — тут же отчеканила я. Он замолчал, давая моим мыслям разбежаться. Он всегда так делал: подводил к границе, за которой я могла бы сказать лишнее, и останавливался, чтобы я сама могла сделать шаг, если захочу. — И как вы отреагировали? Я усмехаюсь, закатываю глаза. — Я закричала на него. Сказала, что если бы хотела ему изменить, то давно бы это сделала. Потому что… — я замолкаю. Лгунья. Ты ведь хочешь. — Потому что? — мягко спрашивает Эдвард, смотря мне в глаза. Потому что он меня не хочет уже два года. Потому что меня от него тошнит. Потому что я чувствую себя не женщиной, а мебелью. В плохом смысле. Для Эдварда я бы стала хоть кофейным столиком, если бы он попросил. Вслух говорю другое: — Потому что я устала, — выдыхаю, снова разглаживаю юбку на бёдрах. Эдвард просто кивает, не уточняет. Но я знаю: он запоминает каждое моё слово, каждую позу и паузу. Потом, через сеанс или два, он вернётся к этому разговору и спросит то, о чём я пока не готова говорить. — Вы сказали, что у вас была работа на выходных. Что это была за работа? — Проект. Презентация для инвесторов. Я готовила её три дня и почти не спала. Он снова делает какую-то пометку в тетради и позволяет небольшой паузе повиснуть между нами. — Вы любите свою работу, Вита? — Эдвард кладёт ручку ровно, как по линейке. На его руке нет колец. Интересно, он женат? Был ли когда-нибудь женат? — Люблю, — отвечаю я, кивая. — На работе я чувствую себя как дома. — А дома как вы себя чувствуете? Я молчу, закусив щёку изнутри. Снова он это делает. Дом — это клетка. Красивая, дорогая, с идеальным порядком. Пустая, неживая. Похожая на меня. — Вита, — он подаётся чуть вперёд, и я жадно вдыхаю запах его парфюма — табак, дубовый мох, дерево. Я купила такой же после нашей третьей сессии. — Когда вы говорите «я устала», о какой усталости идёт речь? О физической или моральной? Или вы говорите о том, что вынуждены быть той, кем не являетесь? Я смотрю на него и мне снова кажется, что он всё видит: шрамы, мысли, красное бельё. Он знает, что я думаю о нём. Знает, что я представляю, как прикасаюсь к его рукам, когда он пишет в тетрадь. Знает, что я вожу пальцем по строчкам в своём дневнике, выводя его имя. Эдвард. Эдвард. Эдвард. Как ты стонешь его имя в подушку ночью, пока Роберт спит, он тоже знает? Знает, как звучит его имя с твоих губ? — Я не могу ответить, — говорю я. — Можете, Вита, — мягко поправляет он. — Просто боитесь сказать это вслух. Я сжимаю кожу на подлокотниках кресла и тут же одёргиваю себя, когда слышу тихий треск. В груди разливается жар от злости и стыда. — О моральной. Я устала быть хорошей, — с трудом выдавливаю первые слова из себя. — Устала красиво улыбаться, устала извиняться за то, что мне нужно пространство. Устала чувствовать себя виноватой за каждое своё желание. Последние слова летят сами, и я не могу их остановить. Они копились во мне два года, а теперь вырываются наружу. Я ненавижу себя за эту слабость, но не могу заткнуться. Эдвард медленно кивает. Его пальцы — длинные, идеальные — лежат на столе неподвижно. Я представляю, как они ложатся на мою яремную вену под кожей. Как сжимаются. Как разжимаются. — В прошлый раз мы говорили о вашей пассивной агрессии, — его голос снова возвращается в более профессиональное русло, и я почти обижаюсь. — Вы направляете гнев на себя, когда не можете выразить его вовне. Помните домашнее задание? Я киваю, тянусь к своей сумке. Достаю оттуда маленький дневник, листаю. Эдвард сказал отмечать моменты, когда я говорю «да», хотя хочу сказать «нет». — Четыре раза. В пятницу — сказала «конечно» коллеге, которая попросила помочь с бумагами. В понедельник — согласилась на ужин с подругой, но хотела побыть одна. Во вторник — не стала возражать, когда Роберт работал в спальне, хотя я просила этого не делать. Сегодня… Я замолкаю. Последняя запись самая трудная. — Что было сегодня? — Я хотела позвонить вашему секретарю и отменить сеанс. Но я не позвонила и пришла. Это считается «да», вместо «нет»? Эдвард улыбается уголком губ, кивает. Что-то в его глазах меняется на долю секунды, но я не успеваю уловить что именно. — Вы всё же пришли, Вита, — говорит он. — Несмотря на дискомфорт. Это смелость, вы молодец. «Хорошая девочка, Вита.» Я невольно округляю глаза. Я никогда не слышала от него «смелость» и «молодец». Обычно он говорит о паттернах, триггерах, копинг-стратегиях. А тут — простая человеческая похвала. Она греет где-то под рёбрами, но внизу живота горячее. Там плотный и тугой узел, который не распутать. Он хвалит меня, когда я говорю другим «нет», но ему говорю «да»? Эдвард смотрит на часы — незаметно, но я вижу. Наше время почти вышло. Мне хочется закричать и снова вцепиться в кожу кресла. Твоё время. Ты ему платишь, может, если заплатишь больше, он наконец тебя трахнет, как ты и хотела? — Я хочу дать вам новое задание на эту неделю, — он берёт ручку и пишет что-то на жёлтом стикере. — Вы сказали, что устали быть хорошей. Попробуйте один раз в день делать что-то, что ваша «хорошая» версия себе не позволяет. Не разрушительное, а просто своевольное. Можете записывать. Я давлюсь собственным воздухом в лёгких, смотрю на него, киваю. Он слегка сужает глаза. — Например, не извиняться, когда вам не за что извиняться. Или сказать «нет» и не компенсировать это потом. Он протягивает его мне, и я смотрю на этот листок так же, как Ева смотрела на красное яблоко. Только передо мной не змей. Передо мной Бог. На бумаге аккуратным, чуть размашистым почерком выведено: «Один раз в день — быть неудобной.» — Это звучит как рецепт катастрофы, — усмехаюсь я. — Возможно, — он тоже усмехается. Краем губ, едва заметно, но я вижу. — Но ваша текущая стратегия пока привела вас к членовредительству и отсутствию интимной жизни. Может, стоит попробовать мою? Я ощущаю скребущую досаду внутри. Он режет меня без ножа. Он прав. И от этой правоты становилось одновременно горько и сладко. — А что касается зеркала, — добавляет Эдвард, и я вздрагиваю. — В следующий раз, когда захотите оставить след, просто сделайте это. Без оценочного суждения и мыслей о том, чтобы его стереть. — Вы даёте мне разрешение пачкать зеркала? — усмехаюсь я, пытаясь скрыть волнение. — Я даю вам разрешение быть неудобной. Всё остальное — ваше. До следующей среды, Вита. — До следующей среды, мистер Глускин. Я выхожу в коридор. Кровавая дверь закрывается за мной с тихим щелчком. В лифте я смотрю на зеркало. Отпечаток моих губ, бледно-розовый, всё ещё здесь. «Я имею право быть неудобной.» «Это он тебе разрешил.»