Часть 2. Материал.

Эдвард остался сидеть в кресле, глядя на пустое место, где только что сидела Вита Норбут. Её запах — сливочный, медово-цитрусовый — витал в воздухе, постепенно оседая. Она всегда оставляла здесь свой чёртов аромат, словно хотела хотя бы так задержаться в его кабинете на подольше. Он сделал медленный вдох, фиксируя, и позволил себе улыбнуться. Не той, мягкой и профессиональной улыбкой, которой улыбался клиентам. Другой. Узкой, животной, удовлетворённой. «Хорошо идёт.» Он потянулся к блокноту, пролистнул страницы до прошлых записей. Его система была проста: для каждого «проекта» — отдельный шифр. Вита значилась под литерой «V». Он писал не словами — они слишком много значили и мало говорили о сути. Он писал знаки: точки, круги, стрелки. Мнемонический язык, понятный только ему. Вита думала, что он анализирует её проблемы, на самом же деле он картографировал её слабые места. Как геолог — месторождение. И сегодня она сама дала ему новую жилу. Она сама сказала ему про удовольствие и стыд, про яд в кофе, про то, кем себя считает или хочет считать — она сказала это сама. Пришла и выложила свою уязвимость на блюде, а он лишь заправил салфетку за ворот и взял нож и вилку. Аппетит просыпался мгновенно. Он закрыл блокнот и посмотрел на часы. Следующий клиент — через два часа. Достаточно времени, чтобы посмаковать сегодняшнее и подготовиться к следующему витку с ней. Эдвард встал, подошёл к мини-бару в углу кабинета. Виски он не пил при клиентах — это было бы нарушением дистанции, но иногда позволял себе эту вольность после сеанса. Он налил два пальца «Лафройга», дал напитку подышать и сделал глоток. Тёплая горчинка растеклась по языку и обожгла грудь изнутри. Из окна седьмого этажа открывался вид на бесконечный город, который жил своей суетой. Эдвард не любил суету. Он любил порядок, и Вита, со всей её правильностью и подавленным хаосом и гневом внутри, была идеальным кандидатом для реструктуризации. Податливый материал. Проблемы с мужем, пассивная агрессия, членовредительство, подавленное либидо, тошнота от собственной идеальности. Всё это — шлак, который можно срезать. Останется чистая порода. А дальше — огранка. Грязные фантазии. Явный эротизированный перенос. На последней её слабости он остановился чуть дольше, чем требовалось для психоанализа. Сегодня на ней была коричневая юбка, бордовая блузка и красное бельё. Он заметил это, когда она сводила колени вместе, а потом закинула ногу на ногу. Почти как Шерон Стоун. Но в отличие от фильма, психопат был не в кресле для допросов, он этот допрос устраивал. В брюках стало тесно. Он медленно допил виски, убрал стакан в стол и начал готовиться к следующему клиенту — скучному, с типичным тревожным расстройством, которое лечится протоколами и не требует души. С Витой Норбут было иначе. Она требовала души, но Эдвард мог дать ей лишь её отсутствие. Эмпатия, которой он так мастерски пользовался, была не чувством, а инструментом — скальпелем в руке, которым он вскрывал чужие черепные коробки. Он чувствовал ровно столько, сколько нужно, чтобы пациент поверил, что его понимают. С Витой это тоже сработало идеально. Она видела в нём того, кого ей так не хватало. Классический перенос, который он намеренно немного ускорил. «Она сама не знает, что пришла ко мне, чтобы я забрал у неё право выбирать. И она будет благодарна, когда это случится.» Рабочий день закончился в семь. Эдвард закрыл красную дверь двумя поворотами замка влево. Эта дверь — его маленькая прихоть, которую он позволяет себе, как и увлечение психологией. Напоминание о том, что он может позволить себе нарушать правила, потому что они созданы для других. Она выделялась среди всех так же, как и Эдвард среди психологов. За что его любили нувориши и прочая элита, и охотно перечисляли круглые суммы на счёт. Это гладило его эго, но он и без того мог позволить себе не работать. Лифт вызвался не сразу. Он вошёл внутрь и уже хотел нажать на «1», как взгляд скользнул по зеркальной поверхности. Он сразу понял, что это. Бледно-розовый, уже чуть подсохший, но всё ещё различимый отпечаток губ. Внутри него шевельнулось что-то тёмное, удовлетворённое. «… след своей пошлости.» Она думала обо мне, когда пачкала зеркало? Или о себе? Он наклонил голову, рассматривая отпечаток под разными углами. В минималистичной стерильности кабины он казался почти интимным, чужеродным. Неправильным. Эдвард провёл по стеклу, перенося след на свои пальцы. Он не знал, оставила она его для него или для себя. Но теперь это принадлежало ему. На подземной парковке он сел в автомобиль и наконец позволил себе полностью расслабиться. Даже маска, которая стала его настоящим лицом, иногда требовала отдыха. В дорогом салоне с запахом бергамота зазвучала скрипка дьявола, Каприс № 24 ля минор. Эдвард снова потянул уголок губ вверх и выехал на шоссе. Паганини играл для него одно из своих лучших произведений, заставляя Эдварда думать о человеческой глупости. Люди часто сторонились и боялись того, чего не могли получить или понять. Долгие годы оттачивания мастерства, слома личности и морального насилия над человеком они приписали сделке с дьяволом. Глупость. Дома Эдварда встретила тишина. Идеальная, выверенная, как и всё в его жизни. Квартира на верхнем этаже нового жилого комплекса, стерильно-белые стены, минимум мебели, максимум функциональности. Он ненавидел пылесборники, рамки с фотографиями и прочую сентиментальную мишуру, которой люди обычно заполняют пустоту. Он снял пиджак, расстегнул манжеты и закатал рукава, открывая предплечья с сухими, рельефными мышцами. В огромном зеркале в ванной на него смотрело восковое лицо. Без маски психолога, без эмпатичного прищура. Лицо, которое женщины называли «аристократичным», а коллеги — «нечитаемым». Его это полностью устраивало. Он умылся холодной водой, затем совершил привычный ритуал: три капли масла пачули на запястья. Не для запаха, а для границы между ним и остальным миром. Из ванной он прошёл на кухню, где всё было спрятано за фасадами из матового стекла. Достал стейк, включил плиту. Процесс приготовления не приносил ему удовольствия в гастрономическом смысле — он просто следовал алгоритму: температура, время, степень прожарки. Последнее иногда менялось, в зависимости от его настроения. Ужин прошёл под Брамса. Не симфонии — слишком пафосно. Интермеццо. Эдвард не всегда слушал классику, но она помогала ему очистить голову и не думать. И всё же, где-то на периферии сознания маячило: «Удовольствие. И стыд.» Он потянулся к планшету, который лежал на диване. Рабочий, отдельный. Открыл папку «V». Там было немного: анкета, которую она заполняла перед первой сессией, несколько заметок его собственным языком и ссылка на её профиль в социальной сети. Он редко заходил туда — предпочитал собирать материал лично, в кабинете. Но иногда, когда клиент уже начинал больше раскрываться, он просматривал открытые источники, чтобы сверить публичный образ с тем, что показывали в терапии. Вита была скупа на публичность. Несколько фото с мужем — улыбки, встречи, рестораны, благотворительные вечера. Фоном — море или горы. Её лицо на этих снимках было счастливым, но Эдвард умел читать между строк. Еще вначале их пути, до того как Вита Норбут упомянула своё членовредительство, он увидел её фото из спортзала. Длинный рукав, хотя на улице было лето. На остальных фото девушка тоже скрывала свои руки и бёдра. Он понял почти сразу. Членовредительство — это самый надоедливый элемент в его плане: оно даёт ей ложное ощущение контроля, это нужно будет заменить зависимостью от него. Скоро он станет её новой реальностью. Эдвард в принципе редко различал, где заканчивается его план и начинается реальность. Но это было неважно. Реальность всегда подчинялась плану, если план достаточно хорош. А его план всегда хорош. Он уснул ровно через четырнадцать минут — организм и доведённый до автоматизма режим работал как часы. И ни один сон не потревожил его до утра.