Часть 18. Ужин.

Хейс позвонил на второй день после их разговора на парковке, как всегда, говоря коротко и только по делу. — Психолог, — сказал он вместо привычного приветствия. — Эдвард Глускин. Практика закрытая, только по рекомендациям. Раньше числился в клинике при Фонде твоего отца, где он был консультантом. Твоя жена ходила к нему последние полгода, может, чуть больше. Роберт молчал так долго, что Хейс, видимо, решил, что связь прервалась. — Эй, Норбут? — Я здесь, — сухо отозвался Роб, откашливаясь. — Понял, продолжай. Он положил трубку и развернул записную книжку отца, которая теперь перекочевала в его собственный кабинет. Открыл тот самый разворот с упоминанием психолога. Совпадение было слишком подозрительным и точным. Раз его имя всплыло дважды с разных сторон, значит, стоило посмотреть на него внимательнее. Роберт назначил ужин сам, через секретаря Глускина, произнеся по телефону слова «конфиденциальный» и «важный» ровно настолько, чтобы собеседник понял: отказ не рассматривается. Он выбрал закрытый ресторан, в котором его отец раньше проводил переговоры, не из сентиментальности, а потому что знал: там не будет журналистов, а персонал слишком вышколен, чтобы задавать вопросы или подслушивать. Об отце Роберт вспоминал каждый день, но до сих пор не решил, горюет он или испытывает облегчение. Возможно, и то и другое сразу — Эдвард Глускин наверняка нашёл бы для этого какой-нибудь клинический термин. Роберт пришёл на двадцать минут раньше, что было ему несвойственно, и всё это время сидел за столом, глядя на нетронутый бокал воды. Он репетировал порядок вопросов так, как когда-то репетировал структуру сделки: с чего начать, что оставить напоследок, где можно позволить себе паузу, а где нельзя. Эдвард Глускин вошёл ровно в назначенное время, ни секундой раньше, ни секундой позже. Он был высок, безупречно одет — пальто, классический тёмный костюм с бордовым галстуком, без единой лишней детали. Двигался с той неторопливой уверенностью, которую Роберт видел у людей, привыкших входить в комнату последними и уходить первыми. В деловом мире таких было немного, и обычно они сидели на самом верху, а не в кабинетах с психологическими дипломами на стене. Он ожидал увидеть кого-то более театрального, наверное. Часы на запястье Эдварда стоили больше, чем Роберт готов был ожидать от практикующего психолога, пусть даже элитного. — Мистер Норбут, — сказал он, протягивая руку. Пожатие было крепким, ровно настолько, сколько требовал этикет. — Соболезную вашей утрате. — Спасибо, что согласились встретиться, — Роберт указал на кресло напротив, стараясь, чтобы голос звучал ровно и по-деловому. Первое правило: никогда не показывай, насколько тебе что-то нужно. Официант принял заказ и удалился, оставив их в тишине. — Понимаю, что просьба может показаться необычной, — начал Норбут издалека. — Не более необычной, чем сама ситуация, — сказал Эдвард ровно. — Я был удивлён, что вы не связались со мной раньше. — Я пытался, — признал Роберт. — Ваш секретарь сказала, что вы временно закрыли практику по личным обстоятельствам. — Верно, — Эдвард не стал уточнять, и Роберт понял, что вопрос закрыт прежде, чем успел его задать. — Вы были психологом моей жены почти год. — Десять месяцев, если быть точным, — поправил Эдвард спокойно, разворачивая салфетку на коленях. — Хотя не уверен, что это относится к делу, которое привело вас сюда. — Именно это и привело меня сюда. — Тогда вынужден вас разочаровать раньше, чем мы перейдём к горячему, — он поднял на Роберта спокойный, почти сочувствующий взгляд. — Я не могу обсуждать содержание сессий. Врачебная тайна не аннулируется тем, что пациентка пропала. — Она моя жена. Виту подозревают в убийстве моего отца. — Я в курсе этого, — сказал Эдвард без тени сочувствия или удивления в голосе. Сложно было понять, читал ли он газеты или знал что-то ещё. — Это меняет закон о конфиденциальности ровно никак. Если полиция получит ордер, я предоставлю им всё, что храню. Вам — нет. «Хорошо», — отметил Роберт про себя. Первый раунд за Глускиным. — Тогда просто скажите мне, какой она была. В последние недели перед тем, как исчезла. Эдвард на мгновение замолчал, будто взвешивая, сколько можно отдать, не нарушив собственных правил. — Я могу сказать вам, что она была тревожна, но не более чем обычный человек, находящийся под постоянным социальным давлением. Это — всё. Роберт ощутил, как в груди закипает то самое чувство, которое в последние недели стало ему привычнее многих других, — бессилие. Красиво одетое, вежливо оформленное бессилие. — Хорошо, — сказал он, меняя тактику. — Тогда, может, расскажете мне про благотворительный вечер? Он вспомнил ту ситуацию совсем недавно. Вспомнил, как Ривера вдруг охладел к сделке, как отец на следующий день рвал и метал, требуя объяснений, которых у Роберта не было. Тогда он не понимал, что произошло в те пятнадцать минут, пока Вита приводила себя в порядок, а к ним подошёл мужчина, говоривший с Фабио, пока Роберт, занятый собой, судорожно соображал, как исправить положение. Что-то на долю секунды мелькнуло в лице Эдварда, похожее на интерес, как у человека, которому наконец задали вопрос, достойный внимания. — Вита вернулась в тот вечер в чужом мужском пиджаке. Ривера, с которым мы месяц бодались из-за условий сделки, вдруг стал сговорчивым, как ребёнок после порки, — Роберт сделал паузу, а Глускин усмехнулся впервые за разговор, видимо, позабавленный последней формулировкой. — Это ваших рук дело? — Фабио — человек, который путает жестокость с силой, — сказал Эдвард после паузы, убрав улыбку с лица. — Такие люди иногда забываются. Если ваша сделка в итоге состоялась в пользу владелицы компании, возможно, вам стоит испытывать благодарность, а не подозрение. Как вы считаете, Роберт? — Вы вмешались в мои деловые переговоры. — Я помог женщине, которая в этом нуждалась, — поправил Эдвард. — То, что это заодно пошло на пользу вашему бизнесу — простое совпадение интересов. Не стоит искать в благодарности унижение. Довольно характерная для вас реакция, как я заметил. — Зачем? — выдохнул Роберт. — Что вы сказали Ривере? Что у вас вообще могло быть на нас двоих такого, что заставило его отступить за пять минут до завершения сделки? — Это не имеет отношения к вашей жене, мистер Норбут, — сказал Эдвард спокойно. — А значит, не то, ради чего вы сюда пришли. Роберт сжал бокал в руке так, что побелели костяшки. С того самого момента, как вспомнил эту ситуацию, он стал остерегаться Эдварда Глускина той особой, взрослой осторожностью, с которой обходят собаку, однажды показавшую зубы без предупреждения, — даже если укуса так и не последовало. — Как вы вообще связаны с моим отцом? — Роберт сменил направление, не желая застревать там, где уже проигрывал. — Он оставил о вас запись в своих делах. Про соглашение о неразглашении. — Я был одним из штатных консультантов при фонде вашего отца. Наши пути пересеклись по работе, — Эдвард неспешно отпил из бокала. — А что касается последнего, то это стандартная практика, продиктованная не моей прихотью. Ничего зловещего, что бы вы себе ни вообразили. — Отец в вечер… — он запнулся, не в силах произнести слово «смерти» рядом со словом «отец» так скоро. — На дне рождения Виты сказал, что у неё с вами роман. На этот раз Эдвард позволил себе улыбку — короткую, почти сочувствующую, которую приберегают для особо наивных вопросов. — Люди в отчаянии говорят многое, что не имеет отношения к правде, — сказал он. — Обвинение в супружеской измене — это достаточно дешёвый, но эффективный инструмент, не требующий доказательств. Я бы на вашем месте не искал в этом больше смысла, чем там было заложено. — Это не ответ. — Я не сплю со своими действующими пациентками, — Эдвард склонил голову набок, разглядывая его со странным любопытством. — Хотите, я скажу вам то немногое, не нарушая этики? Вита говорила о вас так, как говорит человек, не чувствующий себя услышанным. Удар пришёлся ровно туда, куда должен был. Роберт почувствовал, как что-то внутри него сжалось, будто от настоящего физического толчка. И одновременно он испытал злость на самого себя за то, что позволил этому попаданию случиться. — Это не то, о чём я спрашивал. — Нет, — согласился Эдвард. — Но мне показалось, это то, что вас на самом деле беспокоит. Роберт открыл рот, чтобы возразить, и не нашёл чем. Принесли горячее, и он отставил вилку в сторону, не притронувшись. — Насколько вы были близки? — спросил он напрямую, отбросив все заготовленные заходы. — Не как врач и пациентка. По-настоящему. — Достаточно близки, чтобы я знал о ней больше, чем вы, — Эдвард не отвёл взгляда. — Недостаточно близки, чтобы обсуждать степень этой близости с её мужем за ужином. — С чем она вообще пришла к вам? Какой был запрос? — Это тоже относится к содержанию сессий, — Эдвард позволил себе едва заметную улыбку. — Но раз уж вы спрашиваете настолько прямо: пассивная агрессия. Трудности с тем, чтобы говорить «нет». Роберту показалось, что где-то под рёбрами тихо звякнуло. Он вспомнил все те разы, когда Вита соглашалась на его планы без единого возражения, и как ему это нравилось — потому что так было проще. — Десять месяцев — слишком долгий срок для таких запросов, — сказал он, с тихой усмешкой цепляясь за единственное, в чём чувствовал себя компетентным: подмечать несостыковки в цифрах. — Ей что, совсем не помогали ваши сеансы? Он ждал, что вопрос заденет — хоть немного, хоть на секунду выбьет из колеи это невозмутимое лицо напротив. — Терапия — не ремонт сантехники, мистер Норбут, — ответил Эдвард, даже не меняя тона. — Она не заканчивается, когда труба перестаёт течь. Иногда десять месяцев — это ровно столько, чтобы наконец увидеть трубу целиком, а не чинить симптом. Если вам нужен был быстрый результат, вам стоило жениться на ком-то менее сложном. Удар снова пришёлся точно, и Роберт вновь не нашёл, чем ответить. Он сделал глоток воды, давая себе время собраться. — Кстати, — сказал Эдвард так легко, будто просто вспомнил что-то к слову, — я видел ваше интервью. Роберт напрягся, не понимая, к чему клонит собеседник. — И что же? — «Я больше не знаю, какой она стала. Обещаю следствию полное содействие, каким бы ни оказался результат», — процитировал Эдвард почти дословно, без единой запинки, будто держал текст перед глазами. — Холодные слова, — заметил он, — для человека, который сидит сейчас напротив меня и с таким отчаянием выспрашивает о жене. — Это не ваше дело, — отрезал Роберт, чувствуя, как на скулах заходили желваки. — Я не собираюсь обсуждать с вами свою стратегию общения с прессой. — Ну разумеется. Просто интересный выбор приоритетов, — Эдвард едва заметно склонил голову, принимая ответ без единого возражения, будто он получил ровно ту реакцию, на которую рассчитывал. Роберт всё ещё не до конца пришёл в себя, когда Эдвард заговорил снова — легко, просто меняя тему на светскую беседу. — А вы? — спросил он, отрезая кусок мяса и покрутив вилку в руке. — Ведёте собственное расследование или полагаетесь только на полицию? Вопрос застал Роберта врасплох. Что-то внутри, глубокий, почти животный инстинкт, коротко и ясно произнёс: «Не отвечай». — Полиция делает всё возможное, — сказал он ровно, решив в ту же секунду не упоминать ни Хейса, ни что-либо ещё. — Хорошо, — Эдвард кивнул, будто ничего другого и не ожидал услышать, и в этом кивке была снисходительность, от которой у Роберта заболели сжатые зубы. Телефон на столе рядом с тарелкой Эдварда завибрировал впервые за вечер. Он взглянул на экран мельком, коротко, и отложил его обратно экраном вниз, не меняясь в лице. — Прошу прощения, — сказал он. — Продолжайте. — Что вы думаете? Она сбежала или кто-то её забрал и укрывает? Вы должны хоть что-то понимать в том, как она мыслит. — Я понимаю достаточно, чтобы сказать вам вот что, — Эдвард наконец подался вперёд, впервые за вечер меняя позу. — Вита ушла не в пустоту. Она ушла от чего-то конкретного. И этот вопрос стоит задать себе, а не мне. Роберт продолжил спрашивать, что-то про последнюю сессию, про то, не отменяла ли Вита встречи в последние недели, но не успел договорить и до половины вопроса, как телефон завибрировал снова. На этот раз Эдвард не стал прятать реакцию. Роберт увидел, как его взгляд скользнул по экрану и что-то в его лице расцвело — медленно, почти неохотно, будто он пытался это сдержать и не совсем справлялся. Не улыбка, а что-то более хищное, более довольное собой, чем любая улыбка, которую Роберт видел за весь вечер. Волосы на затылке у него встали дыбом без всякой очевидной причины. Это длилось меньше десяти секунд. Затем лицо Эдварда снова стало ровным. — Всё в порядке? — спросил он, сам не зная, зачем. — Более чем, — Эдвард убрал телефон во внутренний карман пиджака, и его взгляд устремился куда-то мимо Роберта, за окно, в темноту. — Забавно наблюдать, как человек пытается сбежать, даже когда бежать, по сути, некуда. Это всегда напоминает мне, до чего инстинкт сильнее разума. — О чём вы вообще? — Роберт нахмурился, окончательно теряя нить разговора. — Ни о чём конкретном, — Эдвард качнул головой, взгляд снова стал сфокусированным, вежливым, почти скучающим. — Профессиональная деформация. Вы спрашивали про последнюю сессию? Дальше разговор скатился в вежливое, но ничего не значащее хождение по кругу: Эдвард отвечал ровно настолько, чтобы не выглядело, будто он отказывается отвечать, и ровно настолько мало, чтобы Роберт не унёс с собой ничего, что можно было бы использовать. Без объявления войны и без белого флага — только с тем ощущением, которое Роберт слишком хорошо знал по годам переговоров: обе стороны вышли из-за стола, не отдав друг другу ничего. Ужин закончился без десерта. Роберт не мог больше сидеть напротив этого человека, чувствуя себя препарированным и разложенным на составные части. Эдвард настоял на оплате счёта, вежливо, без единого намёка на превосходство в жесте, что почему-то оскорбляло сильнее всего. Последняя фраза про Виту была нейтральной ровно настолько, чтобы Роберт не смог сформулировать, что именно в ней было не так, — и в то же время засела под кожей, как заноза, которую нельзя нащупать пальцами, но невозможно и перестать чувствовать. Роберт вышел из ресторана почти сразу вслед за ним, но не так быстро, чтобы не заметить в окне, выходящем на парковку, силуэт Эдварда. Он стоял у машины, прижимая телефон к уху, и даже сквозь толстое стекло было видно, как быстро, отрывисто двигаются его губы. Ничего общего с той неторопливой, взвешенной реакцией, которую он демонстрировал весь вечер. Потом Эдвард сел в машину и уехал — быстрее, чем позволяли приличия человеку его выдержки. Роберт остался стоять на ступенях один, глядя в опустевший переулок. Он выпустил дым в мокрый воздух и попытался вспомнить, когда в последний раз спрашивал Виту, чего она хочет. Не вспомнил. Сев в машину, Роберт не сразу завёл двигатель. Достал телефон и набрал Хейса. — Ну как? — голос на том конце звучал чуть устало, но с интересом. — Не знаю, как объяснить, — сказал он наконец. — Он не сказал ничего, за что можно зацепиться, но всё внутри меня говорит: копать нужно именно здесь. В нём. В его связи с Витой. Хейс не торопился с ответом, что Роберт уже успел про себя отметить как его привычку — сначала обдумывать, а потом реагировать. — Хорошо, — сказал он просто. — Продолжим с этим.