Часть 17. Желания.

Я всё-таки начала есть на следующее утро после кражи ножниц. Сдаться — иногда тоже стратегия, если делаешь это вовремя и по собственному желанию. Я нарушила свою голодовку не потому, что боялась методов Эдварда, которыми он так убедительно пригрозил, — я просто поняла: голодное тело не может бежать, не может драться, не может дать отпор, если до этого дойдёт. Ножницы лежали, спрятанные в шве матраса, холодным обещанием чего-то пугающего, но одновременно тёплого под рёбрами. Впервые за дни этого странного заточения в моей голове появился план, хоть и смутно напоминающий что-то реальное. Я исправно съела всё, что мне приносили на подносе на завтрак и обед. К этому же вечеру руки уже не дрожали так сильно, когда я держала вилку. Эдвард заметил сразу же. Вошёл, окинул взглядом пустую посуду, оставшуюся от завтрака и обеда, и на мгновение задержался у двери — не с подносом в руках, как обычно, а с чем-то похожим на удовлетворение, которое он даже не потрудился спрятать. — Хорошо, — сказал он просто, без своего привычного «молодец». Он не стал ставить новую порцию на столик. Вместо этого протянул руку, скорее предлагая, чем требуя, и ровно произнёс: — Сегодня поужинаешь внизу. Пойдём. Сердце дёрнулось. Испугом, надеждой, чем-то средним между ними, но я не решилась спросить вслух об этой резкой перемене: боялась, что любой вопрос заставит Эдварда передумать. Коридор за дверью моей комнаты я не видела ни разу с той ночи, когда очнулась здесь впервые. Тогда сознание было слишком мутным, чтобы что-то запоминать. Теперь я жадно вбирала каждую деталь, стараясь не показывать этого слишком явно. Он был длиннее, чем я себе представляла, гадая по звуку шагов. Деревянный пол, тёмный, немного скрипящий у третьей половицы от двери. Лестница вниз — узкая, с чугунными перилами, холодными под ладонью. Внизу мелькнула комната с камином и высокими книжными шкафами — гостиная, судя по всему, — а дальше короткий коридор вывел нас на кухню. Кухня оказалась неожиданно тёплой, почти домашней после стерильной серости моей комнаты, и светлой даже сквозь пелену дождя за окном. На стене висели латунные кастрюли на крюках, посередине была каменная столешница, ножи — выстроенные по размеру в деревянной подставке. Я невольно задержала взгляд на них и тут же отвела глаза, будто Эдвард мог прочитать мою мысль по выражению лица. Он, кажется, прочитал. — Садись, — сказал он, кивая на высокий стул у островной стойки. — Оттуда хороший вид. Эдвард подошёл к холодильнику, доставая свёртки и банки без всякой спешки. Я послушно села, обхватив себя руками, наблюдая за тем, как он методично раскладывает продукты на разделочной доске. Снова осмотрелась вокруг, и ощущения были странными. Почти уютный приглушённый свет над столом, запах трав и разогретого масла, что-то тихо булькающее на плите. Меньше всего сейчас это было похоже на логово чудовища и похитителя. Больше — на чью-то спокойную, настоящую жизнь, которую я никак не могла соотнести с Эдвардом. Я наблюдала за ним со спины, отмечая, как он двигается — без обычной чёткости движений, почти расслабленно. Он иногда останавливался, пробовал что-то с ложки, потом хмурился и добавлял на сковороду ещё специй. Совсем не по алгоритму, который, как я предполагала, Эдвард мог бы использовать, словно он готовил блюдо впервые. Это странное знание почти вызвало забытую мной за эти дни эмоцию, но я сразу же её подавила. — Что это? — спросила я наконец, кивнув на сковороду, где что-то шипело в масле, источая тёплый аромат. — Рыба с травами, — он не отвлёкся от готовки. — Ты говорила, что тебе нравится. Я не помнила, чтобы когда-то произносила это всерьёз, но не удивилась тому, что он вообще запомнил эту деталь. — Чей это дом? — я продолжила, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти скучающе. Эдвард даже не поднял головы. — Мой. — С каких пор? — Достаточно давно, чтобы это не имело значения, — он снял сковороду с огня и переложил еду на тарелку. Запахло розмарином. — Ты снова играешь в детектива, Вита. Я думал, что последний раз закончился для тебя достаточно поучительно. Я почувствовала, как краснеет лицо от того, что меня раскусили так быстро и так спокойно, без единой доли раздражения в голосе. — Мне просто интересно, — соврала я. — Охотно верю, — в уголке его губ залегла тень, и Эдвард двинулся к столу, ставя тарелку с тихим стуком. — Мы одни здесь? — Да, — ответил Эдвард спокойно, разливая сок по двум бокалам, а потом поднял на меня взгляд. — Совершенно одни. Его тон на последних словах заставил меня внутренне поёжиться, но я лишь кивнула и с нарочитой невозмутимостью заняла своё место за столом. — А где мы? — снова тот же почти скучающий тон, пока я беру в мокрые ладони нож и вилку — впервые металлические. Эдвард ненадолго замолчал, будто действительно раздумывал, сколько правды можно себе позволить. — Не так далеко, как ты могла бы подумать, — сказал он наконец, садясь напротив меня. — Это не ответ, Эдвард. — Это единственное, что ты получишь, сколько бы других формулировок ни перебрала, — он взял вилку, но не притронулся к еде. Просто наблюдал за тем, попробую ли я первой. Я кивнула, будто соглашаясь оставить тему, хотя внутри разрасталась неприятная досада. Впрочем, ничего другого мне и не стоило ожидать от него. Поднеся вилку ко рту, я обдумывала его слова. Всё же мне не хотелось так быстро сдаваться. Рыба вышла на удивление вкусной, но не ресторанной — скорее напоминала о чём-то далёком и почти домашнем. Когда я проглотила первый кусок, в глазах напротив в который раз за вечер отразилось что-то вроде удовлетворения. — А что происходит снаружи? — спросила я немного погодя, когда Эдвард сделал глоток из бокала. — Меня ищут? Он ответил сразу, глядя на меня совершенно спокойно, без жалости или самодовольства. — Никто не ищет так усердно, как тебе хотелось бы думать, Вита. Я сглотнула, пытаясь протолкнуть еду, вставшую комом в горле. По его тону совершенно нельзя было понять, была ли это правда или очередной удар, просто чтобы я побыстрее оставила такие вопросы. Я больше не решилась ничего спросить, Эдвард тоже молчал. Это могло бы быть почти уютной тишиной, если бы не обстоятельства моего нахождения на этой кухне и в этом доме. Я ела медленно, всё ещё не до конца привыкшая к количеству пищи после стольких дней голодания, а он сидел напротив с бокалом сока, не особо притрагиваясь к своей тарелке. Лишь наблюдая за мной с тем вниманием, с каким когда-то наблюдал в кабинете. Телефон на столе завибрировал, когда я доедала последний кусок. Эдвард взглянул на экран с почти незаметным раздражением, прежде чем взять трубку и отойти к окну. — Да, — сказал он в динамик, коротко. — Слушаю. Я замерла, напрягая слух, но голос на другом конце был практически неразличим — только тихий, неразборчивый гул, слишком слабый, чтобы разобрать слова или даже узнать, мужской это голос или женский. — Хорошо, — снова сказал Эдвард чуть погодя. — Я приду. На том конце снова что-то заговорили. Пока он стоял ко мне спиной, полностью поглощённый разговором, я скользнула взглядом по разделочной доске. Нож для овощей — небольшой, но острый — лежал в паре сантиметров от края столешницы. Я подняла пустую тарелку дрожащими руками и тихо встала со своего места, направляясь к мойке. Когда Эдвард обернулся ко мне, убирая телефон, тарелка уже опустилась на дно раковины с тихим, чуть нервным стуком, а маленький нож исчез в ткани рукава блузки. Моё лицо было максимально спокойным и расслабленным ровно настолько, чтобы не вызвать у него ни единого подозрения. Я чувствовала, что ещё немного — и меня выдаст тёмное пятно от холодного пота, что собирался между лопаток. — Всё в порядке? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Более чем, — коротко ответил Эдвард, ясно давая мне понять, что не будет вдаваться в подробности. Он прошёлся глазами по кухне, и взгляд его был чуть расфокусированным, словно мысли всё ещё были заняты чем-то другим. Я тихо выдохнула. Кажется, он не заметил. — Ты можешь остаться здесь ещё немного, — предложил он вдруг, забирая свою тарелку и подходя ко мне слишком, слишком близко. — Если хочешь. Я не ожидала этого предложения и растерялась, не зная, чем заполнить неожиданную свободу. Мысли в голове разбежались в разные стороны, пока я судорожно соображала, что ему ответить. — Почитай мне, — выдала я, на секунду удивившись собственным словам. Эдвард приподнял бровь. — Что именно? — Что-нибудь, — я замялась и тут же быстро продолжила: — Что-то, что сам читаешь. На его лице на мгновение промелькнуло удивление — быстро спрятанное, но я успела его увидеть. — Хорошо, — сказал Эдвард после паузы. — Подожди здесь. Он вышел, и его шаги стихли в направлении соседней комнаты. Впервые за много дней я осталась по-настоящему одна, без запертой двери между мной и остальным домом. Что-то внутри вдруг сорвалось с места, запульсировав под ложечкой. Я вытащила нож, сжала рукоять обеими руками, чувствуя, как снова увлажняются ладони. Он выглядел до смешного маленьким и лёгким для того веса, который приобрёл в моём сознании. Я встала возле дверного проёма, затаив дыхание. Когда его шаги вернулись, я двинулась вперёд, тут же вскидывая руку и притянув его к себе — насколько вообще возможно притянуть человека выше и тяжелее — за воротник рубашки. Металл коснулся кожи чуть ниже кадыка. Моя рука дрожала. Нет, всё моё тело сейчас дрожало от чистого, оглушительного адреналина, но остриё держалось достаточно ровно, чтобы он это почувствовал. Эдвард замер. Медленно сглотнул, и его кадык чуть качнулся, почти упираясь в лезвие. Он не дёрнулся. Не попытался перехватить моё запястье, как делал уже несколько раз до этого. Просто стоял, пока книга по-прежнему была в его руке, и медленно, очень медленно опустил взгляд вниз. Мне стало дурно, как только он нашёл мои глаза своими. — Интересно, — сказал Эдвард, и голос его сделался ниже, более тягучим. — Не думал, что придётся добавить в твой анамнез клептоманию. — Не двигайся. — Я и не собирался, — согласился он спокойно, и уголок его губ медленно пополз вверх. — Что дальше, Вита? Каким был план? — Скажи мне, где мы, — выдавила я с усилием. — Или я... — Давай, — сказал он вдруг тише, почти нежно, наклоняя голову ближе к лезвию и подаваясь вперёд, ко мне. — Только не забудь: тебе придётся жить с тем, что будет после. Я молчала, чувствуя, как решимость медленно утекает сквозь дрожащие пальцы, как скользит деревянная ручка по вспотевшей ладони. Он был прав, в тысячный раз, как и всегда. Снова. Я могла держать нож, могла произносить угрозы, но внутри меня всегда была граница, что не дала бы довести дело до конца, не дала бы проверить, хватит ли мне духа надавить сильнее. — Скажи мне, это приятно? — продолжил Эдвард, наклоняясь ещё ближе. Нож под его напором скользнул от горла к ключице, оставляя полосу, из которой потекло красное. — Каково это — держать мою жизнь в своих пальцах? Лживый шёпот в ухо, который медленно оседал в голове и наливался тяжестью внизу живота вопреки всякой логике. — Замолчи. — Ты дрожишь, — он лишь продолжил говорить, пуская странную волну по всему моему телу. — Я хочу попробовать на вкус это место у тебя за ухом, где сейчас бьётся пульс, — пауза. Эдвард отпускает книгу из рук с глухим ударом, а его ладони ложатся на мои бёдра, притягивая ближе вопреки лезвию. — Потом ниже. И ещё. — Эдвард, — я задохнулась, закрыв глаза, совершенно не зная, чем продолжить после этого позорного полустона, сорвавшегося с его именем. Он убивает меня. Убивает, несмотря на то что нож именно в моих руках. — Я хочу услышать своё имя у тебя на языке в тот момент, — говорит Эдвард, и ладони его ползут ниже, к коленям. — Когда ты перестанешь подбирать слова и начнёшь просто чувствовать, как я двигаюсь внутри. Его рука ложится поверх моей, глуша дрожь пальцев, но не убирая лезвие, а сам он подаётся ещё ближе, туда, где всякое расстояние между нашими лицами исчезает вовсе. Поцелуй вышел сразу жёстким, жадным, почти животным и сводящим с ума. Я кусала его губы, а он отвечал тем же, и на мгновение всё сжалось, уменьшилось до этого горячего ощущения: отчаянного и лишённого всякого притворства. Я больше не контролировала ни своё горло, стон из которого выдал меня с головой, когда он сжал мои волосы и оттянул вниз, ни руку, которая отпустила ручку ножа, убрав между нами последнюю преграду. Оставив металлический привкус во рту, губы Эдварда перешли к моей шее, но ни поцелуя, ни укуса так и не случилось. — Ты тоже хочешь меня, — сказал он хрипловатым, но ровным голосом, — и хочешь, чтобы я потерял бдительность. Забавно, что тебе кажется, будто это взаимоисключающе. Я замерла, чувствуя, как жар сменяется холодом, словно меня окатили ледяной водой. — Это не... — Не оправдывайся, — он покачал головой, отступая на шаг, давая мне пространство, которое я не просила. — Это было почти хорошо, Вита. Почти достаточно, чтобы я забыл, что ты взяла нож. Я наконец посмотрела на него — немного растрёпанного моими руками, с тонким порезом на ключице, всё ещё непроницаемого, несмотря ни на что. Я опять почувствовала себя раздетой догола, и это было просто невыносимо. Единственное, что я сейчас могла себе позволить, — то, что делала годами. Сбежать. — Я хочу вернуться в свою комнату, — сказала я тихо, стараясь вжать голову в плечи и смотреть в пол. Куда угодно, только не на него. Эдвард меня не остановил, не сказал ни слова и, вероятно, лишь молча наблюдал, как я поднимаюсь по лестнице и добровольно возвращаюсь в плен. Дверь своей комнаты закрыла сама. Впервые эту границу провела я, а не он, и в этом жесте была крошечная, почти незаметная пиррова победа, за которую моё сознание уцепилось обеими руками. Эдвард запер меня на замок спустя несколько минут, чему я вообще не удивилась. Оставшись одна, я медленно сползла на пол, прижимаясь спиной к двери, и попыталась унять дрожь в руках. Обрывки разговора Эдварда по телефону крутились в голове, складываясь и рассыпаясь снова, пока я не заставила себя отбросить всю чушь и думать методично. Кто-то ждал, чтобы он пришёл. Это означало одно: завтра или сегодня, хотя бы на несколько часов, я останусь здесь без него. Я прижала колени к груди, чувствуя, как внутри, впервые за много недель, шевелится что-то похожее не на страх или желание, а на настоящий, холодный расчёт. У меня будет всего один шанс. Мне жизненно необходимо выбраться, прекратить это всё, потому что, несмотря на страх и чувства — к чёрту их — несмотря вообще ни на что, я начинала ловить себя на одной странной, почти чужой мысли. Где-то там, на подкорке сознания, глупая и наивная Вита и правда хотела довериться Эдварду, начиная верить в каждое его слово. Она хотела остаться тут добровольно. Это пугало меня до чёртиков. Это пугало даже больше, чем само заточение.