Спишь в гробу

знаешь, Мэри,

в моей голове звери.

они бы тебя съели,

если бы я разрешил.

[ 0 2 : 2 4 ]

Ферма утопала в беспробудном мраке, зарослях высокой травы и еле слышном скрежете, будто кто-то стругал пенопласт себе в коктейль. В недрах небольшого домика на пригорке тишина жрала обитателей изнутри. В душевой кабине тесно, жарко и нечем дышать. Даже прижавшись спиной к стеклянной панели, Влад всё равно касался лбом противоположной стороны, стоило ему склонить голову чуть ниже положенного, хотя бы для того, чтобы рассмотреть пальцы ног. Он существовал в таком положении уже четверть часа, не в силах смыть с себя пот и пыль, потому что поверх этого шахтёрского слоя грязи, точечные, как снайперские выстрелы, ещё зрели отголоски прикосновений Аниных пальцев. Они обжигали его под левой лопаткой и в районе правой ключицы, за ухом и над кадыком, в расстояниях между рёбрами — везде, куда полчаса назад смогли дотянуться её холодные ладони. Гул, сопровождающий хлынувшие из лейки струи воды, оглушил Влада внезапно, без объявления войны. Стало казаться, будто вне этой герметичной капсулы — там, где температура на один, на три, на пять градусов холоднее — начался обстрел. Он затих, прислушиваясь к шорохам за пределами кабинки, но стрелявший тоже замер, и оба они ещё пару минут продолжали следовать правилам игры: пытались поймать друг друга, услышать, схватить за сверкающую пятку. Но гул всё ещё оставался следствием некачественной душевой системы, а Владов маразм — следствием длительного воздержания. По крайней мере, именно так подумала Аня, когда мужчина вдруг разжал ладони, которыми секунду ранее так крепко стискивал её с двух сторон; отпрянул от раскрасневшегося женского лица и неловко потупил взгляд. Что на этот раз, размышляла она, пока Влад вытирал тыльной стороной ладони влажный рот и откашливался. Очевидно, откашливался не от собственной пылкой старательности, а для того, чтобы тут же всё объяснить: — Ань, я… — и взгляд его зацепился за смятую женскую пижаму, за полумесяцы-отпечатки ногтей, оставленные на изящном плече, за пухлые истерзанные губы, — извини, я просто не могу себя контролировать. Придурок, кричала Аня, это пройдет через полчаса, мне ведь даже не больно, я же не другая, а ровно такая же, как ты: бессмертная, сильная, почти неуязвимая. И крохотные следы необузданного Владового желания действительно исчезли с женского тела через каких-то двадцать минут, но их Аня провела в одиночестве и с надеждой на то, что неаккуратно брошенное мужчиной «мне нужно в душ» означало «не скучай, я вернусь и мы продолжим», а не «мне нужно выпустить пар без твоего маячащего лица». Влад не хотел выпускать пар. То есть, не таким способом. Не наедине с собой. Тогда, в комнате, он просто растерялся, осознав, что сегодня Аннушка вся — для него одного. Влад не думал ни секунды, когда она — она сама! — попросила её поцеловать, а просто сделал это, как выполняет приказы Бориса или поручения деда. Только потом, уже не в силах оторваться, беспомощный и жадный, он поймал себя на мысли, что Аня — это про нежность, про мягкость, про любовь. Не про животный секс и сломанную кровать, укусы на плечах и расцарапанные спины. Переубедить его вдруг стало невозможно, как бы она не старалась, а потому Аня позволила ему побыть наедине с собой. Недолго. Спустя двадцать минут начался штурм крепости.

[ 0 2 : 4 4 ]

Влад стоял под горячими струями спиной к двери, уперевшись разведенными руками в кафельную плитку. Он не услышал, как скрипнула дверная ручка; не почувствовал, как оказался здесь уже не один. Лишь когда густой пар заполонил собой всю душевую, мужчина затянул вентили, а в ответ на этот металлический скрип до него донеслось лёгкое шуршание, еле различимое сквозь всплески капель, стекающих по его спине и падающих к ногам. Велик соблазн обернуться, пошатнуться, снова потерять самообладание, поэтому Влад стоял неподвижно, как мраморная статуя, в ожидании своего зрителя. Зритель дал о себе знать сразу, без прелюдий, распахнув стеклянную дверцу душевой кабины: мужская широкая спина тут же пошла рябью, реагируя на прорвавшуюся свежесть извне. Чужие прохладные ладони заскользили вдоль позвоночника, выбивая весь воздух из Владовых лёгких, и задержались на талии, оборачиваясь вокруг крепкими объятьями. Ему хватило крохотного соприкосновения кожи к коже, чтобы сделать вывод о том, что зритель тоже обнажён, а значит, максимально приближен к искусству. Влад глубоко вдохнул и больше не выдохнул, потому что тонкие изящные пальцы скользнули ниже, к тазовым косточкам, задевая коготками жёсткую дорожку волос, обычно утекающих под резинку боксеров, но сейчас — оставшихся на виду. Тогда он наконец развернулся, перехватывая женские запястья над её же головой, и примкнул к ценительнице искусства.  — Как насчёт уединиться? — Аннушка издевательски усмехнулась, прекрасная в своей наготе. — Я пытаюсь, но ты постоянно меня находишь.  И прежде, чем она успела его задушить, Влад уткнулся в её губы, криво и неловко, но лишь с той целью, чтобы не дать возмутиться.  Он расцепил руки и обвил ими женскую талию, коснулся кончиками пальцев её поясницы и только тогда разрешил себе отпрянуть, чтобы рассмотреть всё. Аннушка горяча и на первый взгляд, и на второй, и на десерт. Её острые ключицы, плоский живот, длинные модельные ноги и аккуратные груди — влажный Владов сон, да черт с ним, с Владом, это влажный сон каждого второго бедолаги, разделяющего своё вожделение с эротическими журналами. Но то, что было перед ним сейчас, нельзя назвать просто порно-обложкой: Аня призывно улыбалась, стискивая правой рукой крепкое мужское бедро, и снова умерщвляла во Владе его нежное Я, стремящееся заботиться и защищать, и пробуждала безудержное лихо, не знающее никакой мягкости и орудующее одной лишь похотью (снова, снова и снова, и так до бесконечности, пока это «ново» не станет «старо», а «старо» оно не станет никогда, потому что вампиры — это уже навсегда про «ново»).  Наощупь она холодна, как могильная плита, а потому Влад сдвинул вентили, обдавая их обоих с ног до головы сорокаградусным напором. Аннушка прямо на глазах стала плавиться в его шероховатых ладонях, ускользать из стальной хватки, чтобы достать до уха, плеча, кадыка. Влад прервал её метания в одно касание, пригвоздив неуёмное лицо неторопливым поцелуем. Он опять нежен, подумала Аня, и тут же поплатилась за эту свою неаккуратную, брошенную мимоходом мысль. Влад сперва сжал её с двух сторон, умещая ладони на рёбрах, а потом упёрся коленом между женских бёдер, касаясь Аннушки там, где сейчас хотелось больше всего. Губы вгрызлись в губы напротив, пока внутри всё взвыло, завизжало, стало карабкаться наружу в виде сдавленных вздохов. С влажными звуками отрываясь от Ани на доли секунды, чтобы повернуть голову и добраться до того уголка губ, который не успел запятнать поцелуем, Влад шарился по чужому телу, как слепой, вдруг разучившийся читать шрифт Брайля. Он гладил бёдра и вскользь задевал горошинки сосков, жадно хватался за ягодицы и царапал ногтями её поясницу. Обходился малым. Когда Аннушка, томно дышащая над ухо, закинула ногу на его бедро, солдатская выдержка дала сбой. Влад резво подхватил её на руки, сажая на собственный торс в опасной близости от орудия индивидуального поражения. Дал Аннушке пару секунд, чтобы ухватиться руками за его шею, а себе — чтобы найти опору, прижать женские лопатки к испещрённому водными брызгами кафелю. Чтобы не испортить то, о чём так долго воображал. Он мягко опустил подтянутое тело ниже, не отлипая губами от женской шеи.  — Скажи, если что-то не понравится. Вместо ответа Влад надеялся выбить томный вздох, обхватывая руками напряженные бёдра и насаживая девушку до упора. Аннушка сдалась. Уже не думая о том, что их могут заметить, услышать и, в конце концов, убить, она протяжно простонала, принимая Влада целиком и сразу. Внизу живота тянуло, руки на мощных мужских плечах задрожали, а на смену тягучим выдохам пришел влажный скулёж, когда ласковые касания и медленный темп вдруг отошли на второй план, и в игру вступили бешеные толчки и хаотичные шлепки её задницы об его бёдра. Во Владе больше не было уступчивости, а в Аннушке — непоколебимой силы. Она наконец позволила себя подчинить, позволила с животной страстью вбивать её податливое тело, сжимающее его изнутри, в стену, с которой стали вдруг осыпаться небольшие керамические квадратики, составлявшие узор плитки. Влад перестал играть в паиньку, которому хватает соприкосновения сотой доли тел, чтобы кончить. Он справился со своей раздражающей галантностью слишком быстро, настолько быстро, что Аннушка задумалась, а была ли вообще в нём эта галантность? И, конечно, в ту же секунду вспомнила его «скажи, если что-то не понравится» и растворилась в этом чувстве безвозвратно. Влад шептал, что не обидит, что остановится сразу, если ей станет неприятно. Шептал это и сжимал её грудь, пошло сцеживая буквы в ухо, оставляя на бёдрах синяки. Шептал, пока ловил в тумане густого пара её губы, а потом кусал их до кровоподтеков, оттягивая и снова вцепляясь. Шептал, пока яйца со звоном бились об её зад в ожидании разрядки. Шептал, пока Аня с открытым ртом ловила все его обещания. Она смаковала их на языке и выплёвывала в виде ненасытных стонов и коротких фраз: — Ещё.  — Здесь.  — Сильнее. И не думала больше о любезности, просто наслаждалась тем, что желанна и способна желать. Аня вцепилась в короткостриженый затылок, с силой сжимая бедрами мужской торс, и Влад понял, что она тоже на пределе. И тогда, через десять секунд, или пятнадцать, или через полчаса, напряжение наконец изверглось и рассеялось в воздухе, перемешавшись с плотным слоем пара, всё ещё кусая запахом секса за носы. Аннушка обмякла в жилистых руках, ласково коснулась чужого мокрого лба, собирая губами капли воды и соленого пота. Влад с неохотой отшатнулся, поставил Аню на ноги и упёрся спиной в дверцу кабинки, так яростно царапающую его поясницу своей ручкой. Дышать здесь стало невыносимо тяжело. — Надеюсь, здесь хорошая шумоизоляция. — Неловко выдавил из себя Влад, и это было последним, что прозвучало между ними двумя в эту ночь. Они пролежали в кровати до утра, несколько уставшие и до безумия довольные. Аннушка больше не прятала лицо в одеялах, но не согласилась валяться нагишом, несмотря на попытки Влада спрятать выбранную ей пижаму в закромах шкафа. Девушка просто вытянула другую, какую-то нелепую ночнушку, и провела ночь в ней. Влад всё равно залез своими вездесущими руками под непрочную ткань, разумеется, чтобы не дать сбежать Ане и всем её составляющим.

[ 0 6 : 0 0 ]

Прозвенел будильник. Нужно было снова превращаться в сильную и независимую и стабильного и уравновешенного. Они спустились в кухню через десять минут, как раз к тому моменту, когда вся их братия усаживалась за стол. — Доброе утро. — Нежно протянула Аннушка и протиснулась на скамью, усаживаясь рядом с братом. На завтрак сегодня — по полстакана крови на вампира, и пара бутербродов для хранителей. — Доброе утро! — Нестройно загудел стол, все сразу принялись хватать свои порции и желать друг другу удачи на день грядущий. Один лишь Женёк помедлил, улыбнулся как-то неестественно и подложил свою руку под ладонь Аннушки, призывно кивая, мол, прочитай меня. «А Влад-то пободрее выглядит. Плохо вчера старался?» И все её надежды, касавшиеся деревянных стен и шумоизоляции, тут же обвалились.  — Не твоё собачье дело. — Просипела она в ответ и поймала на себе семь озадаченных пар глаз.  — Я просто спросил у Аннушки, откуда у неё это пятно. — Поспешил оправдать её братец. Вот он, последний гвоздь, который Женёк вбил в собственную могилу. А настырный утренний Владов укус и правда расцвел у неё на шее, вопреки его мудрым утверждениям: «на вампирах как на собаках заживает» и «никто и не подумает». Все тут же, конечно, скосились на Влада.