Четверг 28 мая 1998 год

Проснулся от запаха кофе и свежего хлеба. В Париже я просыпаюсь от будильника – резкого, настойчивого. Здесь меня разбудили запахи, и это было странно. Словно тело само решило, что пора, без приказа, без расписания. Лежал какое-то время, глядя в потолок. Те же балки, что и пятнадцать лет назад. Те же трещины в побелке, похожие на реки на старой карте. В детстве я придумывал им названия, сочинял истории о королевствах, которые они разделяют. Интересно, в какой момент я перестал видеть в трещинах реки и начал видеть просто трещины. Солнце пробивалось сквозь ставни тонкими полосами, и пыль в этих полосах двигалась медленно, как будто у неё было всё время мира. В Париже даже пыль спешит. Спустился вниз. Бабушка уже на ногах – она всегда встаёт с рассветом, как будто у неё с солнцем какая-то договорённость. На кухне пахло кофе, молоком и чем-то сладким – может, она пекла булочки. На столе стояла корзина с абрикосами – первыми в этом сезоне, ещё маленькими, но уже золотыми. – Доброе утро, мой мальчик, – она обернулась, и её лицо было таким же спокойным, как этот дом, как виноградники за окном. – Хорошо спал? – Как убитый, – ответил я и сам удивился. Это правда. В Париже я сплю урывками, просыпаюсь по три раза за ночь, вспоминаю то, что забыл сделать днём, мысленно перебираю списки. Здесь я провалился в сон, как в тёплую воду, и не всплывал до самого утра. – Садись. Сейчас налью тебе кофе. Голоден? – Не очень. – Всё равно поешь. – Она улыбнулась, налила мне кофе в старую керамическую чашку – ту самую, с кривым краем, из которой я пил в детстве. Кофе был крепкий, почти горький, но с молоком становился мягким, обволакивающим. Её руки дрожали совсем чуть-чуть – я раньше не замечал. – Багет свежий, только из печи. А абрикосы Жак принёс вчера, первые в этом году. Она села напротив, подперла подбородок рукой, смотрела, как я пью кофе и ем. Корочка багета хрустела под ножом, а мякиш был воздушным, почти невесомым. – Что? – Ничего. Просто смотрю. – Улыбнулась. – Давно ты не приезжал. – Два года. – Два года, – повторила она тихо. Потом встала, снова занялась делами. – Слушай, мне нужна мука. Сходишь в город? – Конечно. – И к Анри загляни, ладно? – Она обернулась, вытирая руки о передник. – Он обещал отложить вино. – Хорошо. – И не торопись. – Она снова посмотрела на меня долгим взглядом. – Прогуляйся. Подыши воздухом. Тебе это нужно. Я кивнул. У меня не было дел. Никаких срочных планов. Странное чувство. Городок в десяти часов утра выглядит так, будто время здесь не просто замедлилось, а вообще решило взять выходной. Я шёл по узким улочкам, и брусчатка под ногами была тёплой, нагретой утренним солнцем. Запах выпечки плыл из пекарни мадам Дюпон, смешиваясь с ароматом цветов – герани на балконах, глициния, вьющегося по старым стенам. Где-то играло радио – старая песня Азнавура, которую я помню с детства. Голос текучий, меланхоличный, идеально подходящий этому месту. Лавка мадам Дюпон выглядела точно так же, как я помнил: небольшая витрина, в которой на белых салфетках разложены багеты, круассаны, тарталетки с фруктами. Над дверью висела та же вывеска, выцветшая, но всё ещё разборчивая. Внутри пахло маслом, карамелью и чем-то ещё – возможно, счастьем. Если у счастья есть запах, то он именно такой. – Боже мой, – мадам Дюпон выглянула из-за прилавка, вытирая руки о фартук. – Это же маленький Эммануэль! Хотя теперь ты уже не маленький. Посмотри на тебя – совсем мужчина! Она всегда так. Громкая, тёплая, говорящая так, будто мы виделись вчера, хотя прошло больше двух лет. – Здравствуйте, мадам Дюпон, – я улыбнулся, и эта улыбка была настоящей, не автоматической. – Бабушка просила муку. – Конечно, конечно. Подожди минутку. – Она скрылась в подсобке и вернулась с бумажным пакетом, перевязанным бечёвкой. – А ты как? Учишься? В Париже, да? – Учусь, – ответил я, не вдаваясь в подробности. – Всё хорошо. Она посмотрела на меня так же пристально, как бабушка вчера. Будто видела больше, чем я сам хотел показать. Но не стала расспрашивать дальше. Просто положила в пакет два круассана. – От меня. Для тебя и твоей бабушки. Ты слишком худой, мальчик. Париж из тебя все соки выжал. Может, и выжал. У винодела Анри я задержался дольше, чем планировал. Его лавка – это не просто лавка, это музей, библиотека и исповедальня одновременно. Узкая, тёмная, прохладная даже в самую жару. Вдоль стен – стеллажи с бутылками, покрытыми пылью, как будто они лежат здесь со времён Римской империи. Пахнет деревом, вином, чем-то древним и терпким. Анри сидел за прилавком с газетой – Le Figaro, кажется – и когда я вошёл, он поднял глаза и улыбнулся медленно, неторопливо. – Эммануэль, – он отложил газету и встал, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, тёплым. – Ты вернулся. Твоя бабушка говорила, что ты приедешь. Как Париж? Всё ещё торопится? – Всё ещё, – я усмехнулся. – Бабушка говорила, что вы отложили бутылку. – Конечно. Подожди. – Он скрылся в глубине лавки и вернулся с бутылкой красного. – Côtes du Rhône, урожай девяносто пятого. Хороший год. Тогда солнца было столько, что виноград чуть не взорвался от счастья. Я взял бутылку, повертел в руках. Этикетка была простая, рукописная, почти любительская. Но в этом и была прелесть. – Ты всё ещё пишешь? – спросил Анри внезапно, прищурившись. – Помню, в детстве ты всё время с тетрадкой ходил. Всё что-то записывал. Вопрос застал меня врасплох. – Нет, – ответил я. – Не пишу. Давно уже. – Жаль, – он пожал плечами. – У тебя хорошо получалось. Ты видел людей. Не каждому это дано. Я не знал, что ответить. Поблагодарил за вино, заплатил и вышел. Его слова крутились в голове всю дорогу обратно. На обратном пути я свернул к реке. Не планировал. Просто ноги сами привели меня к старому мосту, с которого мы ныряли в детстве. Река была спокойная, почти неподвижная, и вода в ней была прозрачная, с зеленоватым оттенком у берега. Несколько деревьев росли вдоль берега – старые платаны, широкие, с густой кроной, отбрасывающей плотную тень на траву. Под одним из деревьев сидели трое парнишек лет двенадцати-тринадцати. Они смеялись, толкали друг друга. Один из них разделся до трусов и прыгнул в воду с разбега, подняв фонтан брызг. Остальные закричали что-то вслед, смеясь. Я сел на траву под другим деревом, достал из кармана книгу, которую взял утром со старой полки в своей комнате. Потрёпанное издание, страницы пожелтели, пахнут пылью и временем. Я даже не помню, когда последний раз держал в руках настоящую книгу просто так, для себя. В университете – только учебники, конспекты, статьи. Открыл на закладке и попытался читать, но слова расплывались. Я смотрел на них, но не видел. Вместо этого смотрел на реку, на мальчишек, на то, как солнце пробивается сквозь листву и ложится пятнами на воду. Один из парней вылез на берег, отряхнулся, и снова нырнул. Крик, смех, брызги. Они были счастливы. Просто так. Без причины. Когда я был таким же беззаботным? Не помню. Я сидел под деревом долго. Может, час, может, больше. Солнце поднималось выше, становилось жарче. Вода манила, но я даже не подумал раздеться и войти. Это было бы... странно. Неправильно. Я ведь больше не ребёнок. Хотя почему, собственно, странно? Этот вопрос завис в воздухе без ответа. Когда я вернулся домой, было уже почти два часа дня. Бабушка накрывала на стол на веранде – белая скатерть, старые тарелки с синими цветами, графин с водой. Запах тушёного мяса с травами плыл из кухни, смешиваясь с ароматом свежего хлеба. Мы ели молча минут пять, может больше. Она накладывала мне больше мяса, хотя я не просил. – Мало ешь, – пробормотала она. – Нормально ем. – Нормально, – она фыркнула. – На тебе лица нет. Я промолчал. Она вздохнула, отпила вина. – Ну как, сходил в город? – Ага. Муку взял. И вино. – Анри как? – Нормально. Спрашивал про тебя. – Спрашивал, – она улыбнулась, покачала головой. – Старый болтун. Небось час тебя продержал? – Почти. Она засмеялась – коротко, тепло. Потом снова посерьёзнела. – А ты где был потом? Я думала, ты раньше вернёшься. – У реки сидел. – У реки? – Она отложила вилку, посмотрела с любопытством. – И что, просто сидел? – Ну да. Там мальчишки купались. – А, – она кивнула. – Наверное, сыновья Бернара. Они всё лето там пропадают. Пауза. Она наклонила голову, изучая меня. – А ты почему не искупался? Вопрос застал меня врасплох. – Я? Не знаю. Не подумал. – Не подумал, – она повторила медленно. Взяла хлеб, отломила кусок. – В твоём возрасте не думают. Просто делают. Она жевала, глядя в окно. Потом снова на меня. – Завтра иди искупайся. Вода сейчас ещё холодная, но терпимо. Тебе полезно будет. Она посмотрела на меня так, будто хотела сказать что-то ещё, но передумала. Мы ели молча. Не потому, что нам нечего было сказать, а потому, что не нужно было. Тишина здесь другая – не пустая, не давящая. Наполненная. Мясо было нежным, таяло во рту. Хлеб хрустел. Вино, которое я принёс от Анри, было терпким, с привкусом вишни и чего-то ещё – может, солнца, может, земли. – Завтра я пойду на рынок, – сказала бабушка. – Хочешь пойти со мной? – Да. – Тогда вставай пораньше. Рынок откроется в семь. Семь утра. В Париже я редко встаю раньше восьми. Но здесь – почему бы и нет. После обеда я помог ей с посудой. Мы стояли у раковины – она мыла, я вытирал – и это было странно похоже на детство. Только тогда мне приходилось вставать на табуретку, чтобы дотянуться до полки. – Ты выглядишь усталым, – сказала она тихо. – Не от дороги. От чего-то другого. Я не ответил сразу. Не знал, что сказать. – Иногда, – продолжила она, передавая мне тарелку, – нам нужно остановиться. Не для того, чтобы отдохнуть. А чтобы вспомнить, зачем мы вообще бежали. Я вытер тарелку и поставил её на полку. Руки были мокрые, и вода стекала по запястьям. – Я не знаю, зачем, mamie, – сказал я. – Честно. Не знаю. Она обернулась, посмотрела мне в глаза. – Тогда останься здесь. И поищи ответ. Не торопись. У тебя есть время. У меня есть время. Звучит почти как разрешение. Вечером я снова сидел на веранде. Солнце садилось, и небо было таким, каким не бывает в Париже: розовым, золотым, с фиолетовыми прожилками. Виноградники темнели, становились почти чёрными. Где-то в траве стрекотали цикады – их хор был оглушительным, но я уже привык. Это звук дома. Я открыл дневник и начал писать. Не знаю зачем. Просто захотелось. Не для университета, не для кого-то. Для себя. Слова шли медленно, но они шли. И это было странно хорошо. Как будто какая-то дверь внутри меня, закрытая много лет, приоткрылась. Совсем чуть-чуть. Может, у меня действительно ещё есть время. Может, здесь я найду то, что потерял. Или то, чего никогда не имел.