Пятница 29 мая 1998 год

Бабушка разбудила меня в полшестого. Не постучала, не позвала – просто открыла ставни, и свет ударил мне в лицо, как пощёчина. Я застонал, натянул одеяло на голову. – Вставай, соня, – она уже была одета. – Рынок не будет нас ждать. – Который час? – Время вставать. Я сел на кровати, потёр лицо руками. На часах было пять тридцать две. В Париже в это время я обычно ещё досматриваю какие-нибудь сны про экзамены или пропущенные лекции. – Mamie, рынок же в семь. – В семь он открывается. А хорошие помидоры разбирают к семи пятнадцати. – Она подошла, потрепала меня по волосам. – Одевайся. Я сделала кофе. Спорить с бабушкой – всё равно что спорить с восходом солнца. Бесполезно. На кухне пахло кофе и чем-то сладким – бриоши, ещё тёплые, лежали на тарелке. Масло таяло на них золотистыми лужицами. Я сел, налил себе кофе из старого кофейника. – Ешь, – бабушка села напротив. – Тебе нужны силы. Я откусил бриошь. Она была воздушная, сладкая, с лёгким привкусом апельсиновой цедры. – Вкусно, – сказал я с набитым ртом. Она улыбнулась. – Рецепт твоей прабабушки. – Она отпила кофе. – Так что ты планируешь делать этим летом? Я пожал плечами. – Не знаю. Отдыхать. Читать. – Читать, – она повторила с лёгкой иронией. – Эммануэль, ты на юге Франции, а не в библиотеке. Здесь надо жить, а не читать про жизнь. – Я живу. – Живёшь, – она вздохнула. – Ты бледный, как молоко, хоть загоришь немного за лето. Здесь столько всего можно делать. Гулять, плавать в реке, ездить на велосипеде... – У меня нет велосипеда. – У меня есть. Стоит в сарае. Может, немного заржавел, но пока ещё ездит. Я представил себя на древнем велосипеде, катящим по пыльным дорогам. Странная картина. – Ладно, – сказала бабушка, вставая. – Сегодня пойдёшь со мной на рынок. Познакомишься с людьми. Увидишь, что такое настоящий рынок, а не твои магазины. – Я ничего не имею против магазинов. – Конечно не имеешь. Потому что не знаешь ничего лучшего. Но здесь по-другому. Здесь люди знают что продают. Разговаривают с тобой. Это не просто покупки. Это... общение. Общение. Ещё одна причина, по которой я предпочитаю магазины. Мы вышли из дома, когда солнце только начало подниматься над холмами. Воздух был прохладный, свежий, пах травой и какими-то цветами, названия которых я не знал. Роса блестела на виноградных листьях. Бабушка шла быстро, и я поражался, как в её возрасте она может так бодро шагать по неровной брусчатке. В руках у неё была плетёная корзина, у меня – холщовая сумка. – Смотри под ноги, – предупредила она, когда я чуть не споткнулся о выступающий камень. Городок просыпался медленно. Ставни открывались одно за другим. Кто-то поливал герань на балконе. Старик вёл на поводке коротконогую собаку, которая останавливалась понюхать каждый столб. Мы поравнялись с ним, он кивнул, бабушка ответила «Bonjour, Жорж», и я тоже кивнул, чувствуя себя частью какого-то давно устоявшегося ритуала. Рынок был на главной площади, у старой церкви с колокольней, на которой остановились часы – стрелки замерли на без двадцати три. Когда мы подошли, торговцы уже раскладывали товар, и площадь наполнялась жизнью, красками, звуками. Это было совсем не похоже на Париж. Там рынки – это хаос, толпа, спешка. Люди хватают продукты на ходу, расплачиваются, не глядя на продавца, и исчезают в потоке. Здесь было по-другому... медленнее. Прилавки стояли в два ряда, образуя узкий проход. Деревянные ящики были полны овощей – помидоры всех оттенков красного, от алого до почти бордового, баклажаны глянцевые, тёмно-фиолетовые, перцы зелёные, жёлтые, оранжевые. Огромные кабачки лежали рядом с пучками моркови, ботва которой была такой зелёной, что казалось, её только что выдернули из земли. Клубника – мелкая, неровная, совсем не такая, как в магазинах, но пахнущая так, что хотелось сразу съесть горсть. Запахи смешивались в один головокружительный аромат: земля, базилик, мята, персики, свежеиспечённый хлеб. У сырного прилавка стояла очередь. Сыры лежали на досках – круглые, покрытые пеплом, с плесенью, с травами. Пахло остро, терпко, почти животно. Женщина в фартуке отрезала куски, заворачивала их в вощёную бумагу, и каждый раз перекидывалась парой слов с покупателем. Люди не торопились. Они останавливались, щупали помидоры, нюхали персики, спрашивали, откуда яблоки, когда сорвали клубнику. Старушка торговалась из-за цены на лук, продавец смеялся, качал головой, но в итоге уступал, и они оба выглядели довольными. Мужчина с усами рассказывал что-то длинное и подробное женщине, которая продавала мёд, она слушала, кивала, вставляла комментарии. – Пошли к Полю, – сказала бабушка, потянув меня за рукав. – У него всегда лучшие помидоры. Поль оказался мужчиной лет шестидесяти с загорелым лицом и большими руками. Увидев бабушку, он просиял. – Маннет! Наконец-то! Я уже думал, ты забыла про меня. – Забыть? Да ты мне снишься по ночам, Поль, – она рассмеялась, и он захохотал. – А это кто? – Он посмотрел на меня. – Мой внук. Эммануэль. Из Парижа. – Из Парижа! – Поль присвистнул – Ну и как там, в столице? Всё ещё шумно? – Шумно. – То-то же. – Он повернулся к помидорам, начал отбирать. – Вот эти бери, Маннет. Сорвал вчера вечером. Ещё тёплые от солнца. Съешь такой – и всё, больше магазинные не захочешь. Бабушка взяла один, понюхала, кивнула. – Беру килограмм. И дай огурцов, если свежие. Они заговорили о погоде, о соседях, о чьей-то свадьбе. Я стоял рядом, держал сумку и просто слушал. Здесь люди знали друг друга. Помнили, кто что покупал на прошлой неделе, спрашивали про внуков и больные колени. Мы пошли дальше. Бабушка останавливалась у каждого прилавка. Сыр у мадам Леруа – она отрезала кусочек, дала мне попробовать, он был немного терпкий и солёный. Клубника у молодого парня с серьгой в ухе – он насыпал ягоды в бумажный кулёк, бабушка взяла одну, съела, закрыла глаза от удовольствия. Хлеб у мадам Дюпон – багет ещё тёплый, корочка хрустела, когда она завернула его в бумагу. Солнце поднималось выше, становилось жарче. Площадь наполнялась людьми, голосами, смехом. Где-то играла музыка – аккордеон, кажется. И я вдруг понял, что улыбаюсь. Просто так. Без причины. А потом я увидел её... Она стояла у соседнего прилавка, спиной ко мне. Тёмные волосы цвета каштана, кудрявые, совершенно не уложенные – просто распущенные, живущие своей жизнью. На ней было ярко-жёлтое лёгкое платье с короткими рукавами и простые кожаные босоножки на тонких ремешках. Никаких украшений – только маленькая корзина в руке. Она покупала лимоны. Но не просто покупала. Она выбирала их – долго, медленно, будто это было самое важное дело в мире. Брала каждый лимон в руки, поворачивала, рассматривала, подносила к носу, нюхала. Потом откладывала и брала следующий. Продавец – пожилой мужчина с кепкой – смотрел на неё с улыбкой, говорил что-то. Она засмеялась – легко, открыто, и этот смех прорезал утреннюю тишину, как солнечный луч сквозь облака. Я стоял и смотрел. Не знаю, сколько прошло времени. Минута? Две? Она наконец выбрала четыре лимона, положила их в плетёную корзинку, расплатилась. Продавец что-то сказал, она снова засмеялась, помахала ему рукой и пошла дальше. Я проводил её взглядом. Она остановилась у прилавка с цветами, долго стояла, разглядывая букеты. Потом купила пионы – большой пучок, перевязанный бечёвкой. Подняла их к лицу, вдохнула, закрыла глаза. А потом развернулась и пошла прочь – медленно, неторопливо, с корзиной персиков в одной руке и пионами в другой. Я смотрел, как она уходит, пока она не скрылась за углом. – Эммануэль, – окликнула меня бабушка. – Ты меня слышишь? Я вздрогнул, обернулся. – Что? – Я говорю, возьми сумку. Мы идём дальше. Я взял сумку, и мы пошли. Но образ девушки с лимонами и пионами не уходил из головы. Остаток дня прошёл медленно. Я помог бабушке разобрать покупки, потом читал на веранде, но слова не задерживались в голове. Солнце двигалось по небу, тени становились длиннее. Бабушка готовила на кухне. Пахло невероятно – томлёные овощи, чеснок, базилик, тимьян. Я сидел в старом кресле и смотрел на виноградники. Ряды лоз тянулись до горизонта, листья колыхались на лёгком ветру. Воздух был густой, тёплый, пах розами и лавандой из бабушкиного сада. Сад вокруг дома был её гордостью. Виноградники начинались сразу за оградой. Между рядами росли розы – бабушка всегда сажала их там. Говорила, что они первыми чувствуют болезни лозы. Но я думаю, она сажала их просто потому, что они красивые. Ближе к дому был огород – помидоры, огурцы, салат. Дальше – клумбы с цветами. Лаванда, пионы, нарциссы. Старое дерево черешни склонялось над деревянной скамейкой. Всё было упорядочено, но не строго – скорее органично, как будто сад рос сам по себе, а бабушка просто иногда направляла его. Солнце клонилось к закату, окрашивая всё в золотисто-медовые тона. Я закрыл книгу – всё равно не мог сосредоточиться – и просто сидел, глядя на дорогу. И тогда я её увидел. Она шла по дороге мимо нашего дома. Та самая девушка – с рынка, с лимонами и пионами. Теперь пионов у неё не было, но корзинка всё ещё была в руке. Она шла медленно, рассеянно, то и дело останавливаясь, чтобы посмотреть на что-то – на птицу, на цветок у обочины, на облако. Она прошла мимо калитки, не заметив меня. Или заметив, но не подав виду. Я смотрел, как она удаляется – жёлтое платье, растрепанные волосы – и вдруг меня пронзила странная мысль. Я видел её раньше. Не сегодня. Не вчера. Давно. Очень давно. Когда я был ребёнком и приезжал сюда на каникулы. Мы, может быть, даже играли вместе – на площади, у реки. Я не помнил её лица, не помнил имени. Но что-то внутри меня откликнулось, узнало. Соседка. Та девочка, с которой я когда-то ловил головастиков в ручье и строил замки из песка. Только теперь она выросла. Стала другой. Или я стал другим. Или оба. Она скрылась за поворотом, и я остался сидеть на веранде, глядя на пустую дорогу. В голове крутился её смех. И то, как она нюхала персики. И как держала пионы, будто это было что-то драгоценное. И почему я не могу перестать о ней думать?