Пролог. Утро нового дня

***

Сколько жизней, полных труда и стенаний Нужно, чтоб этой могиле покой ниспослать?

– Лорд Вивек

***

Солитьюд.

Сандас, 19-го Последнего зерна.

4Э 183

***

      – Проснись...       Сон отступил за считанное мгновение до нового рассвета, как это часто бывало в последние годы – ощущение схожее с тем, будто бы выныриваешь из-под толщи теплой озерной воды навстречу небу, чтобы жадно хватать воздух.       Обволакивающая пелена безмятежного покоя больше напоминала маленькое испытание, проверявшее рассудок на прочность. Но была между всеми пробуждениями в разные дни весомая разница: давно прошли те утренние кошмары, которые сменились иными грезами, вольно отпускающими обратно в явь. Он просыпался без резкого толчка, без выпрямляющегося в ужасе тела, а просто открывал свои глаза, и устремлял взгляд в сводчатый потолок своей спальни, понимая, что морок сновидений уже отступил, оставив после себя лишь смутную тяжесть где-то в области груди.       Сердце его отчаянно желало знать покоя.       Тело его лежало неподвижно, слушая, как за толстыми каменными стенами дома на Скалистом склоне просыпается город Солитьюд. Первые лучи солнца стремились потревожить сумрак просторной комнаты, заглядывая через плотную ткань темно-зеленых штор, подглядывая в десотк других таких же окон. Утренняя тишина столицы Скайрима была в такие часы осязаема, что, казалось, напряги слух сильнее прежнего, и будет слышно, как волочится по каменному полу одна за другой частички пыли. И лишь после за этими солнечными лучами приходили первые гулкие звуки.       Где-то далеко внизу скрипнула телега; кто-то крикнул – гортанно, по-нордски, – и тут же ответил второй звучный голос с легким задорным присвистом. Чайки над Морем Призраков возвещали прибытие нового дня; ветер забирался в ветви деревьев, шелестел листьями, напоминая им, что скоро придет пора – вот-вот наступит осень. Дни листьев были сочтены, но это не мешало каждому утреннему явлению улавливать момент пробуждения. Природе было ведомо многое, и сквозь этот шепот, нарастающий гул пробуждения, она спешила рассказать всему живому что-то сакральное.       «Как странно, - думал он. – Ведь из раза в раз я просыпаюсь вместе с этим городом. Или же он со мной?»       Эти звуки, такие обыденные, такие мирные, медленно вытесняли последние остатки того, что мерещилось ему во сне.       И не было ведь никакой нужды вспоминать остатки сна: он научился за годы, миновавшие с десятка событий из прошлого, не цепляться за то, что приходило по ночам или тревожило в минуты спокойствия. Кошмары были частью жизни всякого ныне живущего, и на все с ними связанное всякий живущий имел свою причину – мириться ли, сопротивляться ли – но трогать едва зажившие раны было вполне посторонней затеей.       Сайлас повернул голову к узкому окну, за которым небо над Солитьюдом только начинало светлеть, переходя из чернильной черноты в глубокий, предрассветный индиго. На момент ему подумалось, что иногда он принимает славные решения. Например, после бурной ночной прогулки накануне задернуть плотные шторы на окне, куда солнце каждое утро бесцеремонно влезало вопреки всем утренним желаниям. Теперь, благодаря такой предусмотрительности бледный, еще не теплый свет ложился на каменный пол косыми тусклыми прямоугольниками, выхватывая из темноты знакомые очертания всей остальной комнаты.       Спальня была устроена довольно просто, без той вычурной роскоши, которую любили многие сиродильские дворяне, осевшие в Скайриме. Широкую кровать из темного дуба, на которой ныне развалился Сайлас, обычно покрывало стеганое одеяло из плотной шерсти, подаренное когда-то экономкой Изабель в первый год его службы при дворе. Именно одеялом, и именно стеганым – у Сайласа не завелось благоговения перед шелком или прочими расхожими у дворянского сословия элементов напускного достатка. У стены поодаль стоял тяжелый платяной шкаф; на широком письменном столе у окна – стопка книг и несколько свитков, ожидающих разбора. Ничего лишнего, казалось, на первый взгляд. Но так казалось самому Сайласу, потому что он старательно убеждал себя в том, что лишнее он не любит.       Он сел на кровати, провел рукой по лицу, будто стряхивая с кожи остатки сна, и опустил ноги на прохладный пол. Сайлас задержался в таком положении на мгновение, уперев ладони по обе стороны от себя в мягкую постель, и прислушался к себе – после утренних звуков пробуждающегося города нужно было потратить долю времени на себя. Кажется, дыхание ровное, пульс спокойный, а значит, все всамделишно хорошо. Каким бы ни был прежний сон, он остался там, далеко во тьме, и ушел как обыденный морок: не стоит тащить его за собой в новый день.       И все же, теперь Сайлас мог заметить, вопреки своим убеждениям, что он не такой он и сильный противник «лишнего», как кажется самому себе. Глаза его бегло прокатились по убранству спальни: вот на стене висел заказной гобелен с изображением Башни Белого Золота в память о родных краях, а на стенах возле тяжелой двери, ведущей в коридор, по обе стороны расположились достаточно известные в культурных кругах картины Райта Литандаса. Как бы Сайлас не силился понять их сокровенной сути, они тот или иной раз казались ему воистину живыми, хоть и достаточно абстрактными в манере своего художественного исполнения. Важнее было другое – за эти работы он отдал месячное жалование, в прискорбно порочном количестве септимов, беззаботно с ними расставшись без всяких раздумий. Приезжий торговец из Чейдинхолла был тому несказанно рад, отчасти даже горд собой, потому что никогда прежде не мог помыслить о таких баснословных деньгах в кошельке. Впрочем, аналогичные чувства испытывал и Кельн.       Вообще стоит сказать о том, что Сайлас Кельн был искушенным ловцом редких книг, дорогих экземпляров исторической утвари и прочих диковинок, которые то и дело приобретал в свою уже нескромную коллекцию. Все же его персона была неустоявшимся противником «лишнего», но что становилось «лишним» – сложный вопрос по сей день для него самого. Однако никто, вплоть до Сайласа Кельна, не мог сказать, что деньги его испортили. К счастью для самого себя, этот имперец знал всему цену, в том числе и собственному эго.       Тем временем снизу донесся знакомый характерный грохот – кажется, это Изабель открывала ставни на кухне. Звук был резким, хозяйственным, и Сайлас невольно улыбнулся уголком рта. Экономка была почти пожилой женщиной нордской породы, старой закалки, и ее день начинался задолго до того, как над величественным Солитьюдом вставало солнце. Кельн был несколько удивлен, проснувшись на пару мгновений раньше своей старой «боевой» подруги. Но дисциплина оставалась главной чертой этой сильной духом женщины. Изабель терпеть не могла лени, что иной раз вызывало долю возмущений у нее при виде хозяина-имперца, а также держала дом в железной хватке и порядке – чистота сохранялась в этом поместье лишь благодаря ей. И какими бы волевыми и сильными не были бы нордские женщины, Изабель позволяла себе ровно три слабости: хороший эль по вечерам, сплетни с торговками на рынке и привязанность к своему хозяину, которого, несмотря на возрастное ворчание, любила той спокойной, невысказанной любовью, что бывает у людей, повидавших слишком много смертей, чтобы не ценить живых. К своему собственному несчастью, Сайлас знал тяжелую историю о погибших сыновьях экономки. Видимо, именно работа в этом доме и спасала женщину от потери самой себя в омуте скорби. Кельн был вовсе не против занимать такое амплуа, заменяя собой фигуру сына для такой женщины, как Изабель. Во всем были плюсы.       Сайлас поднялся на обе ноги, потянулся, закинув руки к потолку, хрустнув позвонками, и подошел к серебряному тазу с водой, оставленному с вечера. Вода была холодной, что нужно для утра. Дело же было куда прозаичнее и забавнее: Изабель не считала нужным греть ее для утреннего умывания, считая это баловством, недостойным мужчины. К своему счастью, Кельн имел суровое военное прошлое, чтобы сопротивляться таким навязанным нордским порядкам, и потому он окунул лицо, чувствуя, как остатки сна смываются вместе с прохладой.       В конце концов, когда тебе уже порядка тридцати лет (забавно, что мужчины перестают считать точные годы после двадцати пяти годов жизни), ты имеешь такой багаж опыта, что холодная вода по утрам становится не более, чем оздоровительное баловство. Отойдя от таза с водой, прихватив с туалетного столика плотное льняное полотенце, Сайлас вытер влагу с кожи, отбросил небрежно ткань на постель, и ловким движением руки раздвинул шторы, впуская солнце окончательно в свои покои. Прищурившись, Кельн наощупь двинулся вглубь комнаты и, по обычаю своему утреннему, обратил внимание на отражение в одиноко висевшем на параллельной стене зеркале.         Странное чувство – обнаруживать себя в зеркале.       Темные волосы были еще густы и без седины, хотя на висках уже проступал тот след, что приходит с годами. Сайлас был достаточно молод, но он прошел Великую Войну, и, как на многих нордах, имперцах и прочих братьях по оружию, событие это оставило свой неизгладимый след. Хотя, иной раз с улыбкой он подмечал, что светловолосым северянам седина отчетливо выпадала только в преклонном возрасте. Из зеркала в ответ смотрело приятное лицо – спокойное, с правильными чертами, без той излишней суровости, что часто отличает бывших военных. Грех перед Девятью не признаться себе, что Сайлас находил себя достаточно привлекательным, чем всегда старался иной раз пользоваться ради выгоды.       И все же, Сайлас Кельн, вопреки своей шаткой биографии, каким-то чудом достиг того возраста, когда мужчина уже не юноша, но еще не тот, кого в народе называют «зрелым». В нем чувствовалась та особенная порода людей, которые прошли через сложный конфликт, через гряду сражений, и вышли из нее не сломленными, но закаленными, словно клинок, побывавший в горне и остуженный в ледяной воде. Время и испытания не исказили его черт, но придали им глубину и характер.       У него было лицо, которое женщины называли «интересным», а мужчины бросали беглое «ему везет». И те и другие были правы по-своему, но приблизиться к академическому идеалу эльфов или прочих меров имперцу не довелось. Во всяком случае, от этого Сайлас не страдал, и в какой-то мере ему было откровенно все равно. Правильные, но не кукольно-идеальные черты складывались в образ человека, которому можно доверять и который сможет даже мимикой подкупить зазевавшегося собеседника. Высокий лоб, чуть тронутый ранними морщинами, темные, густые брови, изогнутые естественно, без той вычурной ухоженности, что была в моде при сиродильском дворе, но и без северной суровой кустистости. Они придавали его взгляду выразительность, делая его то сосредоточенно-серьезным, то неожиданно мягким. Глаза смотревшего в ответ из зеркала отливали теплом с легкой зеленоватой искрой, которая становилась заметнее при свете свечей или в те редкие мгновения, когда он по-настоящему улыбался. В этих глазах читалась привычка наблюдать, ведь Кельн смотрел на людей так, словно читал книгу, которую хотел понять до конца, вычитать от корки до корки, и это качество делало его разговоры желанными, а присутствие – успокаивающим. Взгляд его мог быть острым, когда того требовали обстоятельства, но по умолчанию в нем жило спокойствие человека, который не спешил. В конце концов, Сайлас Кельн знал цену времени. В этом, как и во многом другом, уличить ложь было невозможно. Несмотря на хитрую имперскую природу, которая взрастила не одного политикана, Сайлас был честен по своей натуре.       Остальные черты лица дополняли его единый образ: нос достаточно прямой, с легкой горбинкой, придававшей профилю благородство, но не надменность, а скулы, четко очерченные, но не резкие, смягчались, что в лице его сохранилась еще юношеская мягкость, которая делала Кельна моложе своих лет, когда он смеялся или был в хорошем расположении духа. Челюсть выдавала в нем имперца даже в этом, и все потому, что она не имела той тяжеловесной массивности, что отличает многих нордов в Скайриме; в ней чувствовалась порода южан. И на фоне всех эти очертаний его лица, улыбка Сайласа оказывалась главным оружием при дворе – искренняя, чуть насмешливая, возникающая как ответ на удачную шутку или неловкую ситуацию, и эта улыбка располагала к нему людей быстрее любых титулов и регалий. Он умел смеяться глазами, и это умение, как и все в нем, было природным, не выработанным годами службы.       Темно-русые, почти каштановые волосы он носил достаточно длинными, чтобы их можно было зачесать назад, но не настолько, чтобы они казались небрежными. Они вились слегка, особенно на висках и у затылка, придавая его облику ту непринужденную элегантность, которая ценилась при дворе Солитьюда больше, чем нарочитая роскошь. Король Истлод иной раз твердил: «Одно из лиц Синего Дворца не может выглядеть как неотесанный разбойник». Потому Сайлас стригся регулярно, но без той педантичности, что отличала молодых щеголей из столицы, предпочитая, чтобы волосы лежали естественно, как их уложил ветер или утреннее причесывание.       Руки его были сильными, с длинными пальцами, которые могли одинаково легко держать перо и меч (хотя, стоит сказать, что нужды в этом уже давно не было). В них чувствовалась та самая двойственность, что отличала его от многих военных, ставших придворными – а Сайлас Кельн удостоился именно такой участи – он не растерял солдатской хватки, взамен обретя легкость и точность движений, свойственные людям, привыкшим работать с бумагами и вести тонкие переговоры. К счастью ли, к сожалению, но волей судьбы этот имперец теперь был таковым. Потому, когда он говорил, то жестикулировал сдержанно, выразительно, не размахивая руками, а лишь слегка подчеркивая слова; эта умеренность делала его речи убедительными, а манеры – естественными, непринужденными.       Он был высок – не по-нордски могуч, конечно, но и не по-сиродильски изящен. Рост позволял ему смотреть на большинство собеседников без необходимости поднимать голову, но не делал его громоздким. Тело его, закаленное годами легионерской службы, хранило память о войне в каждом движении: широкие плечи, прямая спина, плавная походка, как у человека, привыкшего двигаться так, чтобы не привлекать лишнего внимания, но быть готовым к действию в любой момент. Тем более, не было давно никакой нужды обратиться в закованного в латы солдата, ведь времена Великой Войны миновали (Слава Девяти!).       Так Сайлас Кельн и существовал: ни норд, но и истинным сиродильцем от него не веяло. Уживаться между двух огней ему удавалось, но только он лично знал, как трудно жить по этому дурному принципу – свой среди чужих, чужой среди своих.       Однако главным в Сайласе было не лицо и не фигура – было в нем то неуловимое качество, которое заставляло людей тянуться к нему, доверять ему, чувствовать себя в его присутствии легко и спокойно. Обаяние его не было напускным, оно рождалось из внимательности к другим, из того редкого умения слушать и слышать, которое делало каждого собеседника – от старого мясника до самого верховного короля Истлода – важным и значимым.       В общении он был ровен, без той слащавой учтивости, что раздражала в придворных, и без той грубой прямоты, что отличала военных. Как-то удивительно ему удавалось ужиться на «двух креслах». Ничего не избавляло Сайласа Кельна от той простоты ,которая позволяла ему выпить с купцами в таверне, не теряя достоинства, и в то же время поддержать важный разговор с ярлами на совете, не скатываясь в подобострастие. В нем чувствовался человек, который знает себе цену, но не нуждается в том, чтобы эту цену постоянно подтверждали другие. Женщины находили его привлекательным, несомненно; не только из–за правильных черт или статной фигуры, но из–за того света, что исходил от него, из–за спокойной уверенности, которая позволяла им чувствовать себя в безопасности. Мужчины же уважали его за прямоту, за умение держать слово, за то, что он никогда не возвышался за счет других. И вместе с тем, он вызывал у многих людей неподдельное ощущение какой-то скрытой «насмешки», чего-то невысказанного, неразгаданного. Даже сам Сайлас иной раз гадал – почему?       Хотя, конечно, будет исключительным лукавством сказать, что буйного ветра в его голове не гуляло и был он тверд в своих убеждениях и всяческих действиях. Во всяком случае, молодость – дело хитрое. Кто поспорит?. Даже такой человек, как Сайлас Кельн не был застрахован от глупостей и неосторожностей, но куда там знать простому прохожему...       И эта способность оставаться молодым, несмотря на все, что он видел и пережил, была, пожалуй, самой притягательной его чертой. В нем чувствовалась жизнь, настоящая, прошедшая через огонь и воду, но не утратившая способности радоваться. Все, что Сайлас имел, благодаря своим стараниям, умениям и той доле везения, снизошедшей на него при рождении, делало его тем, с кем хотелось говорить, кому хотелось верить, кого хотелось видеть рядом, когда наступали тяжелые времена. Вероятно, потому он и заслужил свое место под Скайримским солнцем.       Солнцем, которое негласно для всех жителей провинции, уже бросало свою тень на Солитьюд.       Отвернувшись наконец от зеркала, которое погрузило его в какую-то мимолетную задумчивость, имперец вновь потянулся, протяжно зевнул, и шагнул к шкафу, чтобы окончательно собраться к походу вниз, где с каждой секундой шум от хлопот Изабель набирал обороты. Одевшись в простую рубашку из мягкой льняной ткани и темно-синий камзол – не слишком богатый, но сшитый из добротного материала – Сайлас ловко натянул тщательно начищенные темные сапоги, стоявшие возле выхода из спальни, зашнуровал их, и следом нацепил пояс. Пояс, как ни странно, был полезным аксессуаром, несмотря на то, что на нем висели лишь кошелек да маленький нож для бумаги. Меча Кельн не носил, ведь, несмотря на свое прошлое, положение при дворе не дозволяло носить ему оружие даже в качестве обозначения своего статуса.       Сайлас Кельн был советником короля, одним из младших приближенных. Наравне с ярлами такого себе он не мог позволить.       К слову, одевался он со вкусом, но без излишеств. В его гардеробе не было той вычурной роскоши, что отличала богатых купцов или родовитую знать. Хотя, каким-то аристократическим основам первое время пришлось все-таки подучиться: так уж вышло, что Сайлас Кельн и его семья никогда не принадлежали к знатному роду. Он был первым из Кельнов, кто был обязан разучить этикет дворянина. Удивительно было узнать в свете всего этого, что даже цвет выбранного элемента одежды играет свою роль в подборе гардероба, и как он связан со статусом гораздо сильнее, чем ношение церемониального оружия на поясе. Сайлас Кельн зря недооценивал нордов в свое время, которые, как оказалось, имели замашки не хуже своих имперских братьев по оружию.       Сайлас предпочитал темные, спокойные тона: темно–синий, серый, темно–зеленый, изредка – бордовый, – которые оттеняли его волосы и глаза, не привлекая к себе излишнего внимания. Камзолы его были сшиты из добротной шерсти или плотного льна, без обильной вышивки, купленные прямиком в «Сияющих одеждах».       Изабель, его экономка, ворчала, что он мог бы одеваться и получше, тратить сбережения не на «безделушки»; но Сайлас считал, что истинное достоинство не нуждается в декорациях. И, глядя на него, мало кто с этим спорил: в своей сдержанной, спокойной элегантности он выглядел более благородно, чем многие, кто носил золото и шелк.       И так, Сайлас Кельн покинул свои покои.       Спускаясь по лестнице, он ощутил запах свежего хлеба и жареного бекона – Изабель, несмотря на ворчание о том, что «дворянские нежности портят настоящих людей», готовила так, что даже повара Синего Дворца не стояли рядом: мало кто мог познать секрет простоты ее кулинарного искусства. Кухня была сердцем дома, а Изабель - главным ее украшением. Кухня была достаточно просторной, с огромным очагом, где постоянно что–то булькало и шипело в течение дня, как в комнате королевского алхимика; длинный деревянный стол стоял чуть поодаль, ближе к окну. Изабель же стояла у очага, повернувшись к нему широкой спиной, и помешивала что–то в чугунном котле.       – Доброе утро, – сказал Сайлас, опускаясь на лавку у стола и глядя ей в спину.       – Утро как утро, – ответила экономка, не оборачиваясь. – Погода нынче хорошая, если верить моим костям. А они редко обманывают.       – Значит, сегодня можно не ждать дождя, милая Изабель? - Сайлас усмехнулся, утягивая со стола пучок какой-то зелени, прикусывая его, и в момент осознавая, что не всякая приправа на этой кухне съедобна до того, как попадает в блюдо.       Изабель что-то глухо проворчала себе под нос, продолжая заниматься готовкой. Хозяин поместья же был занят исключительно тем, что пытался избавить от травяного привкуса во рту, который с отвратительной скоростью распространялся от рецептора к рецептору.       – Что у нас сегодня в меню? – спросил он, чуть прокашливаясь, невольно пытаясь заглянуть за ее фигуру, укрывавшую очередное съестное варево над очагом.       – Все будет, все будет, жди!       Сайласа веселила ее возрастная ворчливость, но он знал что их почти семейный союз на том и строится: отчасти непутевый молодой дворянин и сварливая женщина, которая уже давно заменила фигуру матери такому человеку, как он.       Прошло буквально пару минут, и Изабель поставила перед ним тарелку с горячими лепешками, горкой поджаренного бекона и яйцами, приготовленными так, как он любил – с жидким желтком и хрустящими краями. Рядом оказалась кружка теплого эля, светлого, с легкой горчинкой. Сайлас ел не торопясь, чувствуя, как тело наполняется привычной утренней энергией.       За окнами тем временем уже вовсю шумел город – крики разносчиков, стук молотков из кузницы, где–то вдалеке заржала лошадь. Мирная жизнь текла своим чередом, и это было хорошо.       – Король ждет тебя к полудню, – сказала Изабель, приводя кухню в порядок после своей готовки. – Надеюсь, ты помнишь?       – Знаю. Я помню, - отмахнулся имперец, доедая свой завтрак.       Изабель обернулась, упершись руками в свои бока и прищурилась.       – Радуйся, что твои ночные прогулки никак еще не отразились на твоем положении при дворе, - сказала она с легким упреком, явно намекая на то, что накануне Сайлас вернулся затемно и отчаянно веселый.       Но, привыкший к подобным замечаниям со стороны своей подруги-экономки, он ничего не стал возражать и лишь улыбнулся. Сайлас допил эль, поднялся из-за стола, и, бросив беглый взгляд за окно, выходившее на оживленную улицу Солитьюда, улыбнулся чуть шире. В конце концов, хороший день становился значительно лучше, когда его дополняла вкусная еда и теплое солнце.       – Спасибо, свет очей моих, за эти яства! - чуть ли не нараспев произнес мужчина, шагая в коридор. – К вечеру вернусь       – На ужин будут куропатки! - громко бросила Изабель вслед, что заставило внутренне восторжествовать молодого имперца. Если бы сам император знал, как отменно готовит птицу его экономка, возможно, никакой бы Гурман и не стал легендой при дворе Его Величества.       Сайлас улыбнулся этим мыслям и вышел за дверь своего дома.       Солнце над Солитьюдом бросило первую тень на город.