Глава 1.

***

Утро того же дня

***

      Улица встретила его свежим воздухом и утренним солнцем, которое уже поднялось над крышами домов и заливало Скалистый склон золотистым светом. Дом Сайласа стоял в верхней части города, неподалеку от Коллегии Бардов, в тихом переулке. В этой части города обычно и селились люди с достатком: купцы, советники, придворные и прочая аристократического толка богема. Хотя Сайласу было любопытно узнать в первые годы жизни в Солитьюде, что его соседями были еще и отставной легионер, торговавший теперь редкими книгами (с которым он, к слову, заимел приятный «бартерный» союз в вопросе редкостей), и вдова богатого купца из Вэйреста, проводившая дни в молитвах и сплетнях с такими же почтенными матронами.       Как бы там ни было, а место выпало на его судьбу спокойное, что Сайлас несказанно ценил.       Он не торопился. Времени до полудня оставалось достаточно, и он решил пройти через Торговую площадь – не столько ради дела, сколько ради удовольствия посмотреть на утреннюю суету, вдохнуть запахи свежего хлеба, рыбы, пряностей, всего того, что напоминало: жизнь продолжается. Солитьюд просыпался медленно, с достоинством старого города, видавшего на своем веку и драконов, и королей, и осады. Узкие мощеные улицы спускались террасами к главным воротам, каменные дома теснились друг к другу, их черепичные крыши переливались на солнце синевой, а кое-где уже вились струйки дыма из печных труб. На перекрестках собирались первые горожане – женщины с корзинами, дети, бегущие с поручениями, старики, устроившиеся на лавках у стен с неизменными трубками и рассказами о былых временах. Все знали друг друга в лицо, кивали, перебрасывались словами. Сайлас отвечал на приветствия легким, но заметным кивком, а иногда вовсе останавливался на пару слов с кем-нибудь из знакомых местных обывателей – это была та самая легкость, что отличала Кельна от многих других советников, появлявшихся на улицах только в сопровождении слуг и с важным, неприступным видом.       Приезжих тут было все же достаточно, но каждый из незнакомых для Сайласа был понятен на вид: вот мимо проходил торговец, вот один из потенциальных студентов Коллегии Бардов, едва не разбивший лютню от столкновения с каким-то работягой, а вот кто-то заехал в гости к друзьям из Хаафингара. Казалось, что приезжих видно сразу, но это было обманчивое чувство для человека, который волей-неволей знал в лицо каждого из местных.       Торговая площадь, когда Кельн прошел к ней, минуя жилой квартал, уже гудела. Ряды лотков тянулись от центрального колодца вдоль стены до восточной башни. Складывалось ощущение, что воздух над этим местом чуть ли дрожал от криков зазывал, споров о ценах, звона септимов. Здесь пахло рыбой и мясом, сырами из Хай-Рока, сушеными ягодами из лесов Фолкрита, и всем тем, что делало северную торговлю такой пестрой и живой. Сайлас двинулся вдоль рядов, неспешно рассматривая товары, и почти сразу его окликнул знакомый голос.       – Господин Кельн! Господин Кельн, сюда!       Старый мясник Бьорнул приветственно махнул ему рукой от своего прилавка, заставленного тушами и разделанными кусками мяса. Он был широкоплеч, короткострижен, с лицом, изрезанным морщинами, и правой рукой, где вместо двух пальцев торчали культяпки, перетянутые кожей. Внешне мясник вообще напоминал больше бретонца, нежели норда, но обманчивое впечатление ловко корректировалось звучным грубым голосом. Такой стоило услышать, и знаешь наверняка: перед тобой самый что ни на есть норд.       Ко всему прочему, Бьорнул был одним из тех почтенных нордов, кто воевал в Великой войне, в том же легионе, что и Сайлас, хотя и в другой центурии. Трудно было припомнить, но, кажется, мясник обмолвился, что потерял пальцы еще задолго до окончания конфликта, от удара эльфийским клинком. Тогда-то он и вернулся домой с медалью, нищенской пенсией и умением разрубать туши так, что молодые мясники только диву давались.       – Смотри, что мне сегодня привезли! – Бьорнул указал здоровой рукой на тушу, висящую на крюке. – Оленина, чтоб меня! Свежая, жирная, мягкая. Клянусь, еще пару минут назад я знавал молодую мамашу этого юного зверя! Для такого господина, как ты, самый лучший кусок приберег.       Сайлас подошел ближе, окинул мясо оценивающим взглядом. За годы жизни в Солитьюде он научился разбираться в том, что раньше казалось ему неважным.       – Бьорнул, – улыбнулся Сайлас, поворачивая тушу на крюке легким прикосновением к той. – Судя по виду этого мяса, сдается мне, что у этого оленя остались на воле внуки.       – Ты за кого меня держишь, советник?– насупился Бьорнул, понижая голос, обеими руками упершись в прилавок.       – За старого пройдоху, который мне должен ящик вина Братьев Сурили, и… - Сайлас произнес следующую фразу тише. – Встречу с твоей очаровательной дочкой.       На мгновение глаза Бьорнула вспыхнули самым жарким пламенем, полным праведного гнева и возмущения, но улыбчивый советник верховного короля был непроницаемым для этого театрального действа.       Прошла секунда. Две. Три.       Внезапно, двое мужчин взорвались хохотом, и норд увесисто похлопал по плечу имперца, будто бы отмахиваясь от его колкой шутки.       – Чтоб тебя, Кельн! Проходи мимо, если ничего брать не будешь!       Сайлас уже собрался идти дальше, пытаясь согнать с лица дурную улыбку, но стоило ему отойти от прилавка, как Бьорнул, оглянувшись по сторонам, вновь принялся зазывать покупателей и зевак за своим мясом.       Естественно, Кельн не стал мешать ему. Тем более зная, что мясо и впрямь было свежим.       Сайлас двинулся дальше, впитывая утреннюю суету, как глоток свежего воздуха. Подумав об этом мяснике, Кельн вдруг вновь вспомнил о войне, что показалось ему достаточно странным. В который раз с начала этого дня он спотыкался об эту мысль, прежде не возникавшую столь часто.       «Война закончилась, дружище, - сказал он себе. – Завязывай с этой чушью»       Да, война кончилась восемь лет назад. Сайлас был готов поклясться, что даже помнил точное количество прошедших дней с того момента, как остатки его отряда присутствовали на подписании Конкордата Белого Золота. День, который стал поистине темным днем для каждого норда и целой империи Мидов.       Запрет на поклонение Талосу. И ведь…       – Господин Кельн, доброе утро!       Из мыслей его выдернул женский голос. Каждый раз слыша, как кто-то из горожан обращается к нему подобным образом, Сайласу казалось, что это какая-то шутка или издевка, ощущение от которой он не может перебороть уже который год. Подняв глаза, он встретился глазами с Илин.       У лотка молодой бретонки, торговавшей зеленью и пряностями, он задержался буквально на минуту. Девушка была румяна, говорлива, и в каждом ее движении читалась невообразимая суетливость, от которой у всякого спокойного человека тотчас же могла заболеть голова. Потому, даже несмотря на долю очарования, которая присутствовала в ней, Кельн не мог провести тут больше ни на секунду.       – Господин Кельн, передайте Изабель, что у меня теперь есть настоящий хай-рокский тимьян, – затараторила она, поправляя корзинку и протягивая мужчине связку зелени. – Сама вчера разбирала поставку, самый ароматный, какой только…       – Обязательно передам, – улыбнулся Сайлас, жестом останавливая поток ее суетливой речи, и тут же принимая пучок травы, пахнущей лимоном и уходящим летом. – Сколько?       – Ой, да что вы, – Илин замахала руками, и щеки ее стали румянее прежнего. – Это подарок. Вы же прошлый раз помогли с теми нахалами из Восточной Компании, что хотели моего места лишить. Я не забыла!       Сайлас все же положил на прилавок несколько монет – больше, чем стоила зелень, и пошел дальше, пока девушка не успела начать спорить. Илин снова стремилась возразить на такой жест со стороны советника, но Кельн, чуть склонив голову набок, усмехнувшись и подмигнув напоследок. Именно потому девушка не стала тараторить ему в спину.       Он уже почти выбрался из торговых рядов, когда услышал знакомый голос, зовущий его по имени. Обернувшись, мужчина увидел Хамада аль-Скивера – редгардского купца, с которым был знаком не первый год. Хамад выделялся в толпе своим ростом и смуглой кожей, одет был просто, но богато: темный кафтан, вышитый золотой нитью по вороту, на пальцах – несколько колец с камнями, которые он крутил в разговоре привычным, почти нервным жестом. Лицо у него было подвижное, с быстрыми черными глазами и всегдашней полуулыбкой, за которой скрывался ум торговца, прошедшего все дороги от Эльсвейра до Морровинда.       – Сайлас! – Хамад подошел ближе, хлопнул его по плечу с той фамильярностью, которую позволяли только старые знакомые. – А я только что из Виндхельма. Думал, успею отдохнуть, а тут сразу на рынок нелегкая привела. И вижу тебя. Судьба!       – Здравствуй, Хамад. Как дорога? – мягко ответил Кельн, оглядывая старого знакомого       – Дорога как дорога, – купец скривился, но тут же снова улыбнулся. – В Скайриме сейчас дуют не те ветры, что мне нравятся. Но ты же знаешь меня – где торговля, там и Хамад.       Они отошли к стене, подальше от толпящегося народа, и Хамад, оглядевшись, понизил голос, нервно поправив сразу несколько колец на своей руке.       – Я тебе вот что скажу, Сайлас. В Виндхельме неспокойно. Я не из тех, кто слушает каждую сплетню, но когда в каждой таверне, куда ни зайди, люди шепчутся об одном и том же, – он развел руками, – это уже не сплетни. Ярл Хог болен. Слышал?       – Мы все не вечны, Хамад, – заметил Сайлас. – Старина Хог уже давно ждет своего часа. С этим ничего не поделать. Почему тебя это так волнует?       – Ну, как минимум потому, что один из прибыльных для моих дел город скоро лишится правителя, – хмыкнул Хамад. – А мы с тобой прекрасно знаем, что свято место пусто не бывает, дружище. Ведь даже последнему фалмеру известно кто должен встать следующим на место Хога Буревестника. Я уже не говорю о том, что в порту стоит корабль под знаменами Доминиона. Ублюдки…       Хамад выругался на незнакомом уху имперца наречии, сплевывая себе под ноги. Сайлас не ответил. Он думал об этом часто, особенно когда речь заходила о далеко стоявшем Виндхельме. Чуть нахмурившись, Кельн невольно пожал плечами. Но... корабли Доминиона? Сегодня, здесь?       – Держи ушки на макушке, мой дорогой друг, – сказал внезапно Хамад, выпрямившись и возвращаясь к своему обычному, чуть насмешливому тону. – Помни, чем пахнет ветер с севера. А я пойду, у меня еще товар на причале ждет. Заходи вечером в «Смеющуюся Крысу», у меня есть перец, какой ты еще не пробовал. С Азора, самый жгучий!       – Обязательно зайду, - буднично отмахнулся имперец.       Купец исчез в толпе, и Сайлас остался стоять у стены, глядя на суету рынка, но уже не обращая на нее должного внимания с присущим любопытством. Виндхельм. Клан Буревестников переживал не лучшие свои времена по ряду причин. Одной из таких важных причин был сам Ульфрик Буревестник, сын Хога. Сайлас никогда не встречался с ним лично, но слышал достаточно об их семье и о каждом из них. Как минимум Ульфрик был следующим, кто сядет на трон ярла – герой войны, человек, который пару лет назад вошел в Маркарт с мечом в руке, избавил Предел от Изгоев, и первым делом открыл храмы Талоса, не спрашивая разрешения ни у Империи, ни у талморцев. Для нордов он был символом, несомненно. Великий воин, сильный норд. Но для Империи Ульфрик оставался головной болью, которая пока еще не переросла в мигрень, но уже давала о себе знать тупой, нарастающей пульсацией.       Хуже было другое: сейчас этот бич остроухих, символ надежды и свободы, сидел где-то в тюрьмах Имперского города. Судя по слухам, что принес Хамад, это становится действительно проблемой, ведь Виндхельм рисковал остаться без своего следующего ярла – настоящего ярла по праву.       Все началось задолго до этого дня. Сайлас вспомнил.       Почти десять лет назад, в 174 году, когда шла Великая война между Империей и Альдмерским Доминионом, Талморцы осадили Имперский город, и Легиону пришлось стягивать все силы к столице, обнажая другие провинции. Маркарт, главный город Предела, Город из Камня, остался практически без защитыв эти смутные времена. Не трудно было догадаться, что этим воспользуются коренные жители этих земель, ныне известные как Изгои. Они веками населяли Предел еще до прихода нордов с Атморы. Восстание и захват Маркарта были делом времени, а изгнание тогдашнего ярла Хролфдира – исходом мятежа.       Три года Предел существовал как независимое королевство, и трудно сказать каким оно было спустя время и десяток противоречивых версий и откликов. С одной стороны, по сей день бытовало мнение, что королевство Изгоев было относительно мирным, справедливым и даже пыталось добиться официального признания Империей. Но многие норды помнят это время как хаос.       К концу Великой Войны в 175 году, ознаменованным подписанием Конкордата Белого Золота – мирного договора, который Империя заключила на крайне невыгодных для себя условиях – норды столкнулись с одним из унизительных условий о запрете поклонения Талосу – богу-герою, особенно почитаемому нордами. Именно в это время изгнанный ярл Маркарта Хролфдир и его сын Игмунд обратились за помощью к Ульфрику Буревестнику – тогдашнему герою войны, который имел за плечами военную славу и, что немаловажно, владел Голосом – древним искусством нордов, которое могло сокрушать стены. Сколько легенд тогда ходило об этом…       И так, сделка была простой: Ульфрик со своим ополчением отвоевывает Маркарт у Изгоев, а Хролфдир, вернувшись к власти, разрешает свободное поклонение Талосу, несмотря на условия Конкордата. Для Ульфрика, глубоко верующего норда, это предложение было не просто политическим торгом – это был вопрос чести и веры. Нетрудно догадаться, что ущемленный норд был готов согласитья на что угодно, что вернет в почет его Бога. В 176 году отряд Ульфрика подошел к воротам Маркарта. Штурм был стремительным и жестоким, к концу которого Ульфрик применил свой Ту'ум и врата города пали.       Как бы противоречиво не складывалась дальнейшая история с репрессиями, казнями, пытками и преследованиями всех сторонников Изгоев в городе, но дальше всех уравняла шахта Сидна. Кто прав и виноват в той ситуации позже разрешило время и сделало это не в пользу героя войны.       После освобождения города Хролфдир сдержал слово – в Маркарте разрешили свободное поклонение Талосу. Какое-то время Империя даже смотрела на это сквозь пальцы, надеясь, что талморцы не узнают о нарушении Конкордата. Но, как и следовало ожидать, Доминион узнал, и достаточно узнал быстро. Требования Талмора были жесткими: либо Империя наводит порядок в Маркарте и наказывает виновных в нарушении договора, либо Доминион сделает это сам – что означало бы новую войну, к которой Империя была совершенно не готова.       Империя оказалась между двух огней.       Но выбор, каким бы он ни был печальным, все же оказался сделан. Имперский Легион прибыл в Маркарт, чтобы восстановить «закон и порядок». Результат был один: ярл Хролфдир вместе со своим сыном Игмундом отвернулись от того, кого сами призвали на помощь. Ульфрик и его ополченцы были объявлены преступниками, арестованы и брошены в тюрьму. Сам Буревестник был отправлен в имперскую темницу, где находился по сей день.       Маркартский инцидент не прошел мимо Империи, и единственное, что смогли позволить себе король Истлод и император Тит Мид II – заключить под стражу Ульфрика, чтобы Талмор перестал требовать его головы. По тем же причинам, теперь Маркарт был под чутким наблюдением Доминиона.       Сайлас отвлекся от этих мыслей тотчас, как услышал детский голос. Маленькая дочь известного купца, белокурая девчушка лет пяти, вынырнула из толпы и сунула ему в руку теплый кренделек, посыпанный солью.       – Это вам, господин советник! Мама с папой сказали угостить вас!       Присев перед ней на корточки, Кельн широко улыбнулся, выуживая из кармана камзола цветной камушек.       – Давай меняться, Элисиф, - важно сказал имперец, вручая ей в маленькую ладошку осколок рубина. – Ты мне крендель, я тебе безделушку.       Элисиф засмущалась, как смущаются по обычаю своему дети, но ничего не сказала, схватив новую игрушку и убегая обратно. Поднявшись во весь рост, Сайлас заметил поодаль семью этой девчушки, и обменялся приветственными жестами с отцом ее семейства. Почему-то ему показалось, да и кажется по сей день, что эти люди – важная часть истории всего Скайрима. Но доказать того себя мысленно Сайлас не мог.       Он остался стоять посреди площади, жуя кренделек и глядя на чаек, кружащих над крышами. Все было хорошо. Жизнь текла своим чередом, солнце светило, и даже мысли о Виндхельме казались здесь, в Солитьюде, далекими, почти нереальными. Но Сайлас знал: то, что далеко, может приблизиться быстрее, чем ожидаешь. Он научился этому на войне.       Домой он вернулся, когда солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы заглядывать в окна второго этажа. Сайлас, миновав кухню, пока там хлопотала Изабель, поднялся к себе, переоделся в более подобающий для визита во дворец камзол – темно-синий, с серебряной вышивкой на вороте – провел рукой по волосам, приглаживая их, и вышел из своих покоев вновь.       До полудня оставался еще час, и он решил не торопиться. Дорога к Синему Дворцу вела через Верхний город, мимо домов знати и храма, чьи шпили уходили высоко в небо, сияя позолотой на солнце. Сайлас шел неспешно, вдыхая воздух, который здесь, наверху, был чище, чем в торговых рядах. Он думал обо всем и сразу: о кораблях Доминиона в порту, об Ульфрике Буревестнике, о Войне, думал о предстоящей встрече с королем.       Но совсем не ожидал встретить того, кто однажды им станет.       По тропинке от внутреннего двора навстречу Сайласу Кельну, задорно улыбаясь и поглядывая в светлое Скайримское небо, шел юный Торуг – будущий Верховный король Скайрима.