Глава 8.

      Коллегия Бардов встречала Сайласа привычной тишиной. Те немногие разы, что он сюда заглядывал, обычно ей и сопровождались. Но это была тишина не мертвой, которая бывает в заброшенных домах. Скорее, она была особенной, творческой, наполненной приглушенными звуками, доносящимися из-за закрытых дверей: где-то в глубине здания кто-то перебирал струны лютни, где-то преподаватель монотонным голосом объяснял разницу между древними нордскими сагами и современными балладами, где-то студенты спорили о том, какой аккорд лучше звучит в миноре.       Все это было таким мирским и школярским донельзя, что становилось как-то не по себе в нынешних обстоятельствах.       Воздух здесь пах старым деревом, воском, пылью и еще чем-то неуловимым, тем особенным запахом, который приобретают здания, где веками занимаются искусством. Кажется, тут все сопровождалось запахом вдохновения и отчаяния, успеха и провала, надежды и разочарования.       Сайлас вошел в вестибюль.       Помещение перового этажа было достаточно просторным, с высоким сводчатым потолком, расписанным сценами из древних нордских мифов: вот Исграмор и первые люди высаживаются на берегах Скайрима, вот король Вульфхарт Атморский поднимает над головой руну, символизирующую объединение кланов, вот он же изгоняет алессианцев. Вдоль стен стояли деревянные скамьи, на которых обычно сидели студенты. В этот час они пустовали. В воздухе витал негромкий, слитный гул голосов, смешанный с аккордами, которые кто-то наигрывал в дальнем углу. И все равно в Коллегии было пустовато, потому что эта обманчивая приглушенная атмосфера на самом деле скрывало немногочисленность скайримских бардов.       Кельн подошел к стойке, за которой обычно дежурил пожилой секретарь, но сегодня его, как ни странно, не было. Вместо этого в вестибюле толпилась небольшая группа студентов, двое парней и девушка, среди которых лишь единственный из них о чем-то оживленно рассказывал, размахивая тонкими руками. Отчего-то советнику показалось, что это именно те, кто ему нужны, потому имперец принялся наблюдать за ними.       Один из них был высоким, широкоплечим, с густой рыжей шевелюрой и веснушками, рассыпанными по угловатому грубому лицу. В руках он крепко держал лютню, иной раз старясь что-то показать и с ее помощью. Казалось, что музыкальный инструмент при нем был из видавших виды: потертый, с выщербленным грифом, на котором было видно, сколько часов репетиций он пережил. На поясе у барда висела небольшая фляжка, из которой он время от времени отпивал, не обращая внимания на кислые взгляды товарищей. И все это время рыжий парень не прекращал что-то доносить своим коллегам.       Девушка была ниже, миниатюрнее и на вид довольно хрупкая, несмотря на свою явную нордскую природу. Светлые волосы опадали на ее плечи как-то особенно подчеркивая пронзительные голубые глаза, которые смотрели на мир с той смесью скромности и неуверенности, которая часто встречается у молодых людей, опасающихся себя считать талантливее других.       Второй парень был самым младшим из них на вид: худой, бледный, с мешками под глазами, выдававшими его тревожную натуру. Он стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и его пальцы нервно теребили край мятой рубашки. Сайлас заметил, что парень избегает смотреть на него, а когда их взгляды все же встречаются, тут же отводит глаза.       – Господа, – сказал Сайлас, подходя к ним, и его голос прозвучал ровно, дружелюбно, как у человека, который пришел с хорошими новостями. Сайласу особенно хотелось произвести дружелюбное впечатление на молодых людей для пущей сговорчивости. – Вы те самые музыканты, которые вчера играли во дворце? Я прав?       Рыжий парень с лютней повернулся к нему, окинул оценивающим взглядом и кивнул.       – Мы. А вы кто? – излишняя серьезность была не к лицу юноше.       – Сайлас Кельн, советник короля по торговым делам, – представился он, слегка склонив голову. Услышав, с кем говорят барды, они чуть приободрились, не скрывая взволнованности и обеспокоенности. Сайлас это заметил и мягко улыбнулся вновь. – Должен сказать, ваша игра произвела на меня большое впечатление. Особенно... – он сделал паузу, словно вспоминая, – особенно игра на лютне, после второго тоста короля. Очень тонко, очень профессионально.       Рыжий парень расплылся в улыбке, явно польщенный. Сайлас попал точно в цель.       – Это я играл! Торбранд. Торбранд Седогрив. А это мои товарищи, – он указал тонкой рукой на девушку. – Инга Каменное Лицо. Лучшая флейтистка из молодых бардов – потом на младшего. – А это Эрик… Лучше просто Эрик. Он еще юн чтобы иметь прозвище барда. Но крайне талантлив!       Сайлас посмотрел на Эрика. Тот стоял, опустив голову, и его плечи были напряжены, как у человека, который ожидает удара. Да, это был тот самый парень – рыжий, веснушчатый, с испуганными глазами, который был описан в отчете Руфия. Странно, что Эрик мялся, оглядывался и вел себя подозрительно.       – Очень приятно, – сказал Сайлас, переводя взгляд с одного на другого, еще раз поклонившись ученикам. – Я, собственно, зашел к вам с деловым предложением. Моя торговая миссия в Хаммерфел... – он сделал паузу, давая им время осознать важность момента, – нуждается в музыкальном сопровождении. Это будет визит представителей провинции, и на приеме в качестве приятного жеста мы бы хотели представить выступление бардов столицы Скайрима. Небольшой ансамбль, человек пять-шесть, чтобы создавать атмосферу на переговорах. Оплата хорошая, дорога интересная. И вы, как мне показалось, именно те, кто нам нужен..       Торбранд и Инга переглянулись. В их глазах зажегся интерес. Но к чему? К деньгам, к приключению, к возможности увидеть новые земли, к тому, что их искусство будет оценено по достоинству?       – И когда? – спросил Торбранд, перебрасывая лютню за спину, не скрывая своей заинтересованности и вовлеченности в потенциальную сделку.       – Через несколько дней, – ответил Сайлас, сложив руки в замок перед собой и чуть выпрямляясь, будто всем телом давая понять как серьезны его намерения. – Но прежде чем принимать окончательное решение, я хотел бы немного узнать о вас. О вашем опыте. Вы молоды. Часто ли вам приходилось бывать на официальных приемах?  Как, по вашему, прошел вчерашний вечер? Как принимала вас публика? Не было ли каких-то... эксцессов?       Вот так себя после войны проявляла новая натура Сайласа Кельна.       Будучи человеком, который отныне обязан орудовать словом и жестами, играть по новым правилам, к своему собственному удивлению он обнаружил, что справляется с этой ролью. Первое время быть советником оказалось не так трудно: двор еще примерялся к новой фигуре во дворце, слуги старались лишь раз не взаимодействовать без крайней необходимости, а основными делами были сродни тем, которые сейчас разбирает Лия. Со временем, когда Сайласу удавалось проявить себя на светских раутах, встречах с королем, Истлод смекнул, что Кельн может добиться большего, если давать советнику больше.       Несколько лет и привели к тому пути, по которому сейчас вышагивал имперец.       Прежний солдат империи, привыкший отдавать приказы или же получать их от командиров выше, постепенно уступал место человеку, который умел слушать паузы в чужой речи, понимал значение брошенного мимоходом взгляда и научился говорить так, чтобы собеседник сам приходил к нужному выводу, не чувствуя при этом ни малейшего давления.       Эта перемена не была мгновенной: она нарастала исподволь, как трещина на льду, которая сначала незаметна, а потом вдруг разбегается во все стороны, и однажды Сайлас поймал себя на том, что он покрыт целиком паутиной таких трещин.В разговоре с одним из столичных купцов, известным своим тяжелым нравом и нелюбовью к имперцам, он не повысил голоса, не прибегнул к аргументам силы или служебного положения, а просто задал несколько вопросов в правильном порядке, и купец сам предложил те условия, которые были выгодны короне.       «Ты становишься хитрее», – сказал ему как-то Истлод после удачно завершенных переговоров с представителями Восточно-Имперской Компании, и в голосе короля слышалось одобрение, смешанное с легким удивлением.       Со временем оказалось, что мир дипломатии и слов куда сложнее, чем тот мир, где изъясняются на языке приказов, меча и щита.       «Не хитрее, ваше величество, – ответил тогда Сайлас, – просто я начал понимать, что люди чаще всего боятся не самого предложения, а того, как оно будет высказано. Если сказать правильно, даже самую горький эль можно подсластить».       Тогда Истлод хмыкнул, покачал головой и больше к этой теме не возвращался, но Сайлас знал: король запомнил его ответ и теперь доверял советнику те дела, где требовалась не столько компетентность, сколько умение обходить острые углы и находить общий язык с теми, кто по своему положению не обязан был этот общий язык искать.       Именно эта новая, отточенная годами придворной службы способность находить слова даже там, где их, казалось бы, не могло быть, сглаживать противоречия, не поступаясь принципами, и убеждать людей в том, что им выгодно то, что выгодно тебе, теперь помогала Сайласу в расследовании смерти посла. Он не мог приказать музыкантам говорить, не мог пригрозить им, не мог использовать свою власть, потому что власть его была слишком зыбкой и слишком зависимой от доброй воли короля. Но он мог говорить, убеждать, притворяться тем, кем не был, – советником по торговым делам, который ищет артистов для дальней поездки.       – Все прошло отлично, – быстро ответила Инга, наконец подавая свой тонкий голос. – Никаких... этих, как их... эксцессов. Гости были вежливы. Мы играли, потом ушли.       – Все вместе? – уточнил Сайлас, стараясь, чтобы его голос звучал непринужденно, будто он спрашивает о погоде, явно давая понять вопросом трем бардам, что он в курсе о неточностях в рассказе.       – Да, – кивнул Торбранд. – Все вместе.       – Эрик, – сказал Сайлас, поворачиваясь к младшему парню. – А ты что скажешь? Ты выглядишь... уставшим. Не случилось ли чего-то после приема? Может быть, ты задержался во дворце?       Эрик открыл рот, чтобы ответить, но Торбранд перебил его:       – Эрик устал, потому что мы репетировали до утра. Он всегда такой после концертов. Правда, Эрик?       Эрик кивнул, не поднимая головы. Но по лицу Торбранда было ясно, что этим тяжелым взглядом он вынужден напоминать о мнимой трепке, которую зададут ему, если мальчишка проболтается.       – Правда, - хрипло выдавил Эрик, потупив взгляд.       – А я слышал, – Сайлас сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, – что кто-то из музыкантов задержался во дворце после окончания приема. Странное дело. Это не про вас случайно?       Инга и Торбранд снова переглянулись. На этот раз в их взглядах была тревога.       – Не про нас, – сказал Торбранд, и его голос стал жестче, и парень сделал полшага вперед, будто теперь перенимая на себя всю общую ответственость за слова компаньонов. – Мы ушли все вместе. Сразу после последнего тоста. Если у вас есть вопросы к страже, господин советник, задайте их страже. А мы простые музыканты.       Сайлас понял, что дальше лезть бесполезно. Торбранд и Инга сомкнули ряд, и младший, Эрик, был будто бы под их защитой. Кельн глубоко в себе знал, что мог бы надавить, мог бы пригрозить, мог бы использовать свой статус, чтобы заставить их говорить. Но это означало бы раскрыть карты, сказать, что во дворце идет расследование. Не стоило простым горожанам знать, что советник по торговым делам ищет убийцу талморского посла. Этого он не мог себе позволить.       – Хорошо, – сказал он, отступая, чуть выставив вперед руки. – Прошу прощения, если мои вопросы показались вам бестактными, молодые люди. Меня лишь мимоходом коснулась эта весть, и я из праздного любопытства решил уточнить все. Но прежде всего я хотел убедиться, что вы те, кто нам нужен. Ну, знаете... Надежные, ответственные, честные. Без странных связей. Похоже, я ошибся.       «Что ж, этим ребятам есть что скрывать, и я не зря сюда наведался. Уже что-то. Придется перепоручить эту тему Руфию быстрее, чем...»       Все это разворачивалось в голове Сайласа, как только он развернулся и направился к выходу из Коллегии, чувствуя спиной взгляды бардов. Кельн уже взялся за дверную руку, толкая ее и впуская в помещение прохладный летний воздух когда услышал на крыльце здание тяжелые, размеренные шаги, принадлежащие человеку, и, судя по всему, достаточно крупному. Шаги эти были уверенными, хозяйскими, будто тот, кто их делал, считал Коллегию своей вотчиной, а всех, кто здесь появлялся, – непрошеными гостями, которых следует выпроводить как можно скорее.       – Кельн? - послышался недовольный, низкий и грубый голос.       Сайлас поднял глаза.       Перед ним стоял мужчина лет сорока. Достаточно широкоплечий даже по меркам норда, с густой темной бородой, пронизанной первыми серебряными нитями, и с тяжелым взглядом, который мог принадлежать только человеку, который жизнь эту повидал и вкусил со всех ее сторон. Одет норд был в простую дорожную одежду: кожаная куртка, грубые штаны, высокие сапоги.       – Гуннар, – сказал Сайлас, узнавая его. – Давно не виделись, старый друг.       – Недостаточно давно, чтобы я был доволен этому, – ответил тот, и в его голосе не было дружелюбия. Только холодная, сдержанная неприязнь, которая не нуждалась в объяснениях друг другу. Глядя в глаза Сайласу, норд зычно прогнал содержимое своей гортани, ноздрей, и смачно сплюнул всю эту слюняво-сопливую массу под ноги советника. – Что ты, во имя Исмира, забыл в Коллегии?       О, Сайлас знал Гуннара уже несколько лет, с момента своего прибытия в Солитьюд. Бывали дни, когда они встречались на рынке, в тавернах, иногда при дворе, когда тот сопровождал кого-то из ярлов в торговых визитах. Гуннар был нордом из Предела, из тех, кто считал, что Империя продала Скайрим Талмору, и что каждый, кто служит короне, ни кто иной как предатель. Он не был открытым врагом Истлода и Империи, но и другом его назвать было нельзя. Скорее, он был тем человеком, который всегда смотрел на тебя с легким презрением, будто ты был чем-то, что он случайно наступил и не может отчистить сапоги от этого навоза.       – Дела, – ответил Сайлас, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно. – Ищу музыкантов для торговой миссии. Как поживаешь, Гуннар?       Как бы Кельн не пытался вежливо избежать неприятного диалога, но важное про Гуннара стоило помнить: это упрямый твердолобый осел, злой как десяток злокрысов, и грубый, как истинный норд.       – Врешь, чтоб меня! – Гуннар усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья. Замерев напротив Кельна, он недовольно кивнул в сторону прохода в сад при Коллегии. – Не знаю, что ты тут ищешь, но, думаю, с охотой поделишься со мной. Иначе я из тебя это сам вытрясу       – Я не понимаю, о чем ты, - развел руками Сайлас, примерив самую обычную улыбку доброжелательности на себя в ответ. Однако читая многозначительный жест норда, Сайлас прикрыл за собой дверь в Коллегию, и шагнул прочь от крыльца в небольшой сад.       – Понимаешь, – Гуннар шагая чуть дальше и не оборачиваясь. Даже отсюда советник почувствовал запах кожи, пота и старого табака. – Не знаю, что тебе тут нужно, но иди, делай свою работу подальше от нас. И уж-то оставь детей в покое.       Сайлас хотел ответить, сказать что-то резкое, что поставило бы этого бородатого грубияна на место, но Гуннар замер на месте, выпрямился, вновь показывая имперцу, что он как минимум на порлторы головы ниже своего потенциального оппонента. Обменявшись недовольными взглядами, Гуннар и Кельн были готовы расстаться на этой дурной ноте, после которой норд благополучно пошел в другую часть сада, и вскоре оказался в Коллегии с обратной стороны здания.       Но не успел советник обдумать случившееся, как в этот момент дверь за его спиной, со стороны главного входа чуть приоткрылась, издав тихий, едва слышный скрип, и из нее, как тень, выскользнул Эрик.       Мальчик был бледен как полотно. Явно бледнее, чем пару минут назад, когда Сайлас видел его в вестибюле. Его лицо, усыпанное веснушками, казалось серым, почти пепельным, и под глазами залегли темные, глубокие круги. Судя по всему, профилактические беседы до утра с коллегами по ремеслу вынуждали его настойчиво забыть что-то, что волновало юного музыканта. У парня заметно дрожали руки, когда он бросал взгляд в сторону высоких шпилей и башен Синего Дворца.       – Господин советник, – прошептал он, подбегая к Сайласу, и его голос срывался, ломался на полуслове, как голос подростка, который еще не научился владеть собой. – Я должен вам кое-что сказать. Я... я видел.       Сайлас сделал неосторожное обеспокоенное движение, чтобы схватить парня за плечо, но Эрик, словно почувствовав это, отшатнулся и прижался к стене, вжавшись в нее всем телом, как зверек, застигнутый врасплох хищником. Понимая, что осекся, Кельн осторожно присел на корточки, убирая руки за спиной, чтобы не спугнуть мальчишку.       – Я не могу молчать. Мне снились кошмары. Всю ночь. Я видел ее лицо... нет, не лицо, я не видел лица, но я видел тень. И свет. Я должен рассказать.       Бессвязный бред мальчишки заставил Сайласа невольно напрячься и задуматься несколько раз о верности своего решения, которое привело его сюда. Стоило ли драгоценное время того, чтобы тратить его на сомнительного свидетеля? Имперец недовольно нахмурился, но дал мысленный шанс даже такому пустомельному рассказу.       – После приема, – начал Эрик, и слова его вылетали сбивчиво, торопливо, будто он боялся, что не успеет сказать все, прежде чем его остановят. – Когда гости разошлись, а слуги собирали посуду... я пошел в уборную. В восточном крыле. Там, где в коридоре еще статуя такая красивая. Вы знаете, о какой комнате я говорю, господин советник?       – Знаю, – кивнул Сайлас, хотя на самом деле не был уверен. В восточном крыле было много статуй, но он не хотел перебивать мальчика, боясь, что тот вовсе собьется с мысли. Ну, и справедливости ради, Кельн постепенно терял терпение.       – И... в общем, когда я шел обратно, – продолжил Эрик, и его голос стал тише, почти шепотом, будто он боялся, что кто-то может услышать. – В конце коридора я увидел свет. Не от свечи. Не от факела. Какой-то другой свет – белый, холодный, как луна, но ярче. Словно кто-то светильник нес.       – Свет? – переспросил Сайлас, заглядывая в глаза Эрика. – Ты уверен?       – Да, я видел его собственными глазами, – Эрик кивнул, и его пальцы, все еще нервно теребившие край рубашки, замерли на мгновение. – И в этом свете... в этом свете была тень. Чья-то фигура. Я хотел взглянуть на эльфа еще раз. Узнать нашего врага в лицо. Я пошел следом... Я не знаю, мужчина это был или женщина. Но она... она исчезла.       – Девушка, – тихо сказал Сайлас. – Ты говоришь «она». Верно?       – Да, – Эрик посмотрел на него, и в его глазах было удивление, словно он не помнил, что говорил об этом раньше, мгновение назад. – Да, это была девушка. Я видел силуэт. Платье. Но лица... лица я не разглядел. Она была в синем плаще, как слуги. Я подумал, может быть, кто-то из прислуги заблудился. Я хотел спросить, не нужна ли помощь. Хотел подойти. Но она исчезла, и свет погас, и я... я испугался.       – И что ты сделал потом? - также тихо, вторя словам юнца, уточнил Кельн.       – Я убежал, – тихо сказал Эрик, опуская голову. – Я просто убежал. Я взял лютню и ушел обратно в Коллегию...       Сайлас открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но в этот момент послышался шум: тяжелые, быстрые шаги, и из дверей Коллегии, которые за это утро то и дело открываются-закрываются,  вышел Гуннар. К недовольству советника, норд был не один – за его спиной маячили двое бардов постарше Эрика, которых Сайлас не знал, но чьи лица, суровые и замкнутые, говорили о том, что они не привыкли задавать вопросы, выходя вслед за таким воинственным человеком, как Гуннар.       – Я думал, ты ушел, – сказал Гуннар, и его голос был тихим, почти спокойным, но от этого спокойствия становилось только больше не по себе.       – Гуннар, давно не виделись, – ответил Сайлас, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, пока он вставал и выпрямлялся. – Я решил задержаться. Поговорить с мальчиком. Прыткий ум редкость среди вашего брата.       – У него нет ничего, что тебя позабавило бы, – Гуннар шагнул вперед, и двое бардов за его спиной сделали то же самое, синхронно, как солдаты на плацу. – Эрик, иди в комнату.       – Но я...       – Эрик, – голос Гуннара был низким, рычащим, как у пса, который готов укусить, но пока еще сдерживается. – Молчи. Ты ничего не видел. Ты никому ничего не должен. Это не наши дела.       – Гуннар, послушай...  - более жалостливо послышался голос Эрика.       – Иди! – рявкнул Гуннар, и в этой внезапной, взрывной ярости было что-то пугающее, что-то от зверя, который защищает свою территорию.       Эрик вздрогнул, попятился и, бросив на Сайласа последний, виноватый взгляд, скрылся за дверью Коллегии.       Гуннар подошел к Сайласу вплотную – так близко, что его борода почти касалась лица советника, и Сайлас снова почувствовал запах дешевого табака и чего-то кислого, въевшегося в одежду.       – Слушай меня сюда, Кельн, – сказал он, и его голос был тихим, шипящим, как у змеи перед броском. – Я не знаю, что ты ищешь тут, что ты разнюхиваешь. И мне плевать. Но если ты еще раз подойдешь к Эрику, если ты еще раз спросишь моих ребят о чем-то, если ты хоть как-то используешь то, что он тебе сказал в порыве страха и глупости... – он сделал паузу, и в его глазах блеснул холодный, опасный огонь, который не сулил ничего хорошего. – Я сделаю так, что твоя жизнь в Солитьюде станет невыносимой. И ты, и твой король, и вся ваша шайка крыс – вы станете изгоями. Вас будут ненавидеть те, кто еще вчера кланялся вам. И тогда никто – слышишь? – никто не поможет вам.       Сайлас чувствовал, как по спине бежит холодок, но не отступил. Он смотрел на Гуннара в упор, не опуская глаз, не отводя взгляда. Не было нужды отступаться, ведь при всей своей грозности, этот норд не рискнул бы нападать на советника и навлекать на себя преступление.       – О чем ты говоришь? Что по-твоему скрывает Синий Дворец, Гуннар?       Но норд лишь, усмехнулся, отступая назад. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на торжество, ведь создавалось то самое впечатление, что он знал что-то, чего не знал Сайлас, и это знание давало ему силу.       – Узнаешь, – сказал он. – Скоро. Очень скоро. В Солитьюде скоро многое узнают. Синий Дворец не сможет долго хранить свои тайны.       Он развернулся и зашагал к дверям Коллегии, не оглядываясь. Двое его бардов последовали за ним, и вскоре все трое скрылись в темноте вестибюля, оставив Сайласа одного на ступенях.       Сайлас постоял еще несколько мгновений, глядя на закрывшуюся дверь. Холодный ветер с моря забирался под одежду, и в этом ветре, в этом сером, безрадостном утре было что-то такое, от чего хотелось просто сесть на ступеньки, закрыть лицо руками и не двигаться, пока все не закончится.       «Будь проклят этот выродок... Неужто город уже в курсе о том, что случилось?»       Сайлас повернулся и пошел прочь, чувствуя спиной тяжелый взгляд, который, казалось, пронзал каменные стены и следовал за ним, куда бы он ни направился. Гуннар знал что-то. Что-то, что могло разрушить их всех. И он ждал – чего? Момента, чтобы нанести удар? Или просто наслаждался своей властью над тайной?       Но главное - откуда он это знал?       Сайлас шел по улицам Солитьюда, и в его голове крутились обрывки мыслей: девушка в синем плаще, слуга, которая шла в сторону покоев посла после приема, свет в конце коридора....       Он не знал ответа на все вопросы, которые позволили бы начать распутывать нить за нитью этот треклятый клубок. Но он точно знал, что должен найти все детали картины, которая никак не выстраивалась. Иначе все, что случилось этой ночью, может привести к необратимому. И тогда уже никто не сможет остановить потенциальную войну.       Если слуги, простые граждане окажутся замешаны в этом... Неужели, на Солитьюд пала тень заговора против короны? Неужели Конкордат так сильно ударил по нордам, что они будут готовы пойти против воли своего короля?       Дело принимало куда более мрачный оборот. Стоило, наконец, поговорить с Истлодом.