Глава 7.

      Занятная тишина повисла в комнате, где сидели Сайлас и Руфий.         Руфий сидел за столом, заваленным свитками, и смотрел на Сайласа с выражением, которое нельзя было назвать ни враждебным, ни дружелюбным. Это было выражение человека, который привык задавать вопросы и получать на них ответы, и который не любил, когда эти ответы его не удовлетворяли.         Капитан стражи еще помолчал несколько секунд, после того как Кельн еще раз опасливо взглянул на смятый список подозреваемых, и лишь потом обратился к советнику; в его голосе появилась та осторожная, почти неловкая нотка, которая бывает у людей, когда они задают вопрос, на который боятся услышать ответ.         – А теперь, господин Кельн, может быть, вы расскажете мне, зачем вы приходили во дворец после банкета? Около полуночи, - с нарочитой фамильярностью произнес солдат, вставая из-за стола. – Твое имя есть в списке отчетов моих подчиненных. Слуги видели тебя в восточном крыле. Ты с кем-то говорил? Или кого-то искал?         Сайлас почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Не страх, вовсе нет. Досада, быть может. Кельн знал еще задолго до этого, что этот вопрос рано или поздно прозвучит, если Руфий окажется также дотошен, как прежде. Справедливости ради, Сайлас надеялся, что капитан стражи либо пропустит его имя во всех фантомных списках, либо не придаст значения. Не выгорело.         – Я никого не убивал, если ты об этом, – ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишних эмоций. – Это полнейшая чушь, и ты сам прекрасно знаешь. Мои мотивы такие же, как твои.         – Я и не говорю, что убил, – Руфий не отводил взгляда, оперившись ладонями на поверхность деревянного стола. – Я спрашиваю, зачем ты приходил.         Сайлас пожал плечами, изобразив легкое недоумение, будто вопрос был пустяковым и не заслуживал серьезного ответа.         – Забыл кое-что в банкетном зале. Перчатку. Решил вернуться, пока дворец не закрыли, - вальяжно произнес Сайлас, улыбнувшись мимолетно в ответ.         – Перчатку? – Руфий поднял бровь. Кельн уже кожей ощущал недовольство со стороны своего собеседника. – И нашел?         – Нашел.         – Где?         – Под столом.         – И долго ты ее искал? – едва ли не зарычал Руфий.         – Не очень, - буднично отмахнулся Кельн. – Пару минут.         Руфий смотрел на него несколько долгих секунд, и Сайлас чувствовал, как этот тяжелый, оценивающий взгляд буравит его насквозь, пытаясь найти изъян в его словах, какую-то неувязку, какую-то деталь, которая выдаст ложь.Оторвавшись от опоры стола, солдат выпрямился разминая плечи.         Естественно Руфий знал, что Сайлас лжет.         – Ты странно себя ведешь, Кельн, – сказал наконец легат. – Обычно ты более откровенен. Вся вот эта вот лаконичность тебе не к лицу.         – Устал, – ответил Сайлас, поправляя волосы, стараясь выглядеть максимально расслабленно и отвлеченно, словно человек, которому нечего скрывать. – Сам посуди, сколько на нас свалилось. Уж прости, если показался тебе скрытным. Но мне нечего скрывать.         Сайлас сидел напротив, на жестком деревянном стуле, который, казалось, был специально сделан таким неудобным, чтобы у посетителей не возникало желания задерживаться здесь дольше необходимого. Он чувствовал, как под взглядом Руфия его спина выпрямляется сама собой, как напрягаются плечи, как руки, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки и разжимаются. Но выдать своего беспокойства и обескураженности в этих подозрениях Сайлас не мог.         В момент советник подумал, что причины для того, что он оказался в этой ситуации, все те же: видимо, нельзя стать приезжему Сиродильцу таким жителем северной провинции, что тебе будут подозревать и обвинять в числе последних. Сайласу казалось, что прошли те времена, когда всякий норд искал причины проверять преданность приезжего имперца, пускай даже сражавшегося бок о бок с нордами. Но теперь, минуя все прежние обстоятельства, Руфий, судя по всему, зацепился за возможную ненависть Кельна к эльфам. Хотя, стоит сказать, Кельн был очень терпимым к тем, кого с отвагой убивал в военное время.          Проще говоря, быть ветераном Великой Войны трудно. А подозреваемым ветеранам, как ни странно, никаких поблажек могло не перепасть вовсе.         – Еще раз, – сказал легат, и его голос, низкий, хрипловатый, прозвучал в тишине кабинета вновь. Очевидно, капитан терял терпение. – Что ты делал во дворце после банкета?         – Я уже говорил: забыл перчатку в банкетном зале. Вернулся, забрал ее и ушел, - развел руками Кельн, мотнув головой несколько недовольно.         – А вторая перчатка у тебя где была? С каких пор ты вообще перчатки носишь? – возмутился Руфий, и в его голосе прозвучала холодная, почти клиническая констатация факта: Кельн и впрямь не носил аксессуаров в виде перчаток. – Посреди ночи! Ты возвращаешься во дворец, проходишь мимо стражи, поднимаешься на второй этаж, ищешь перчатку под столом, находишь ее и уходишь. Все это занимает у тебя... сколько? Полчаса?         – Что-то около того, - равнодушно отозвался советник, не желая выдавать своей правды и показаться вместе с тем лжецом.         – И за эти полчаса ты никого не встретил? Никого не видел? Ни с кем не говорил? – судя по недовольному выражению лица, капитан стражи Солитьюда выходил из себя.         Но Сайлас упрямо молчал. Он солгал легату. Не про убийство – про убийство он сказал правду. А про перчатку. И про то, зачем он приходил во дворец после банкета.         Он приходил не за перчаткой. Он приходил, чтобы найти Лию.  

***

 

Ночь убийства. Спустя час после завершения банкета.

        Мерно шагая вперед, Кельн миновал длинный, узкий коридор с высокими окнами, выходящими во внутренний двор, и с дверьми по обе стороны, за которыми располагались канцелярии советников и писцов. Свет луны, проникавший сквозь незанавешенные окна, ложился на каменный пол серебристыми прямоугольниками, и в этом свете его собственная тень казалась длинной, почти бесконечной, будто принадлежала не ему, а кому-то другому, кто шел за ним по пятам.         Он знал, что Лия должна быть здесь. Она всегда задерживалась после приемов, разбирала бумаги, помогала матери, наводила порядок в канцелярии. Это была, в конце концов, ее работа, ее привычка, ее маленькая, незаметная никем добровольная жертва, которую она приносила ради того, чтобы утро советницы Элизы начиналось не с хаоса, а с порядка. Как мог судить Сайлас, Лия сама достаточно любила порядок в своей работе. Но когда ты истинное дитя своего родителя, ты подневолен угождать ему.         В этот вечер Лии здесь не было.         Сайлас обошел все комнаты, заглянул в каждую дверь, стараясь не нарушать покоя ночного дворца. С печалью для себя, советник обнаружил, что девушки действительно нигде не было. Нетрудно было догадаться, что она ушла домой сразу после приема, как и все остальные гости. И вот, он остался один в пустом коридоре, слушая, как ветер шумит за стенами дворца, и чувствуя себя последним дураком на весь Скайрим.         Естественно, в тот вечер он пришел не за перчаткой. Какое-то наивное, мальчишеское провидение после пары бокалов вина «Алто» подтолкнули его на эту глупость. Сайлас пришел, чтобы увидеть ее, встретиться, сделать вид, что случайно наткнулся на нее в этих стенах в этот час. И все ради того, чтобы сказать ей что-то. Но что? Честно признаваясь себе, Кельн и сам не знал, что именно. Может быть, что она сегодня хорошо выглядит?  Может быть, что он заметил, как она старается и готов посодействовать или помочь ей? Может быть, что он...         Что он?         Сайлас покачал головой и повернулся к выходу, невесомо ступая прочь со второго этажа. В этот момент ему показалось, что в дальнем конце коридора, у лестницы, мелькнула тень. Чья-то фигура на мгновение появилась в лунном свете и исчезла за поворотом, ведущим к покоям Эранора. Он не успел разглядеть лица, не успел понять, мужчина это или женщина, не успел даже решить, было ли это на самом деле или просто игра воображения, усталого после долгого дня и выпитого вина. Но Кельн почему-то даже допустил мысль, что это была Лия. И даже так, в расстроенных чувствах, решил не следовать за фигурой.         Он закрыл глаза и увидел ее: русая, с вечно растрепанными волосами, аккуратными тонкими очками,  с красным от смущения лицом, с папкой документов и прошений, которые она вечно роняла в самых неподходящих местах, сталкиваясь то с углами, то с другими гостями дворца. Кельн припоминал, как они перекинулись парой фраз во время приема, когда она помогала слугам разносить напитки, и в ее глазах было что-то такое, от чего у него замерло сердце. Что-то теплое, почти домашнее, будто он увидел в ней отражение того, чего так не хватало в его жизни последние годы.         Сайлас открыл глаза и покачал головой.          «Глупость. Все это было глупостью».          Он, тридцатилетний мужчина, ветеран Великой Войны, советник короля, несостоявшийся отец, бродит по ночному дворцу, как влюбленный мальчишка, в надежде увидеть девушку, которая, возможно, даже не думает о нем.          – Будь ты проклят, Сайлас Кельн. Идиот, - тяжело вздохнул он, двигаясь к выходу.  

***

        Вместо всего, что ему могла сулить та ночь, он попал в список подозреваемых. Вместо этого он должен теперь оправдываться перед Руфием, который смотрит на него как на потенциального убийцу.   Справедливости ради, Кельн думал о том, чтобы рассказать правду Руфию. Чтобы объяснить, что он не убийца, а просто человек, который хотел увидеть девушку, которая ему нравится. Но это было бы слишком унизительно. Слишком по-детски, учитывая кем они все тут являлись.         – Никого, – сказал Сайлас, отвечая наконец на вопрос собеседника. – Я никого не встретил.         – Странно, – Руфий откинулся на спинку стула, вернувшись за стол прежде и грузно усевшись на место. – У меня есть причины поверить в это?         – Я был один, - кратко отозвался Кельн.         – Чтоб меня, – прошипел Руфий, и в этом жесте, в том, как он произнес это, Сайлас услышал сомнение, недовольство, недоверие, которое нельзя было развеять простыми словами. – Почему ты не хочешь говорить с кем был? Если все зайдет слишком далеко, Сайлас, я не смогу тебе помочь. А сейчас ты вынуждаешь меня еще и не хотеть этого делать! Не будь глупцом.         Сайлас промолчал. Сидя напротив Руфия и чувствуя на себе его тяжелый, испытующий взгляд, он понял, что та тень, возможно, была важнее, чем он думал. Тогда-то Кельн и решил признаться, хотя бы на часть той правды, что был способен не завести себя в глупую историю         – Я был с женщиной, – сказал Сайлас, и его голос прозвучал ровно, без той фальшивой нотки, которая обычно выдает ложь. Он смотрел Руфию прямо в глаза, и его лицо было спокойным, почти невозмутимым. – Мы встретились в саду. Потом она ушла. Я остался. Потом я ушел сам.         – О Боги… С какой женщиной? – спросил Руфий, выдавив улыбку, и в его голосе появилось любопытство, смешанное все с  тем же недоверием. – У твоей возлюбленной хоть есть имя?         – Я не могу назвать имя, - решительно отрезал Сайлас.         – Не можешь или не хочешь? Ты действительно думаешь, что на нее кто-то претендует? – в голосе Руфия все также сквозила усмешка, издевка.          – Не могу, – Сайлас сделал паузу, давая своим словам осесть, стать тяжелее, убедительнее. – Она замужем. За человеком, который... не должен знать об этой встрече. Если я назову ее имя, ее жизнь будет разрушена. А она этого не заслужила, Тит.         Руфий молчал, и Сайлас чувствовал, как этот взгляд –тяжелый, оценивающий, как снятие мерки перед казнью –буравит его насквозь, пытается найти изъян, какую-то деталь, какую-то неувязку, которая выдаст ложь. Но изъяна не было, потому что Сайлас не позволил себе ошибиться. Он говорил медленно, спокойно, без той торопливости, которая обычно выдает обманщика. Он смотрел прямо, не отводя глаз, потому что знал: тот, кто отводит взгляд, уже признал себя виновным, даже если не произнес ни слова.         И все же надобность в этой лжи присутствовала. Да, Лия не была замужем, но угроза нависала над ней, как ни посмотри. Кельн понимал, что узнай все в королевском дворе, как пришлый имперец, имеющий за плечами оставленную в Сиродиле бывшую супругу и ребенка, ухлестывает за молодой девушкой, любая дурная слава вокруг него не преумножится. Весь удар пришелся бы на Лию, и лишь Боги знают, какие бы кривотолки пошли бы в народе.       Понимая, что Сайлас того не желает этой леди, Кельн был готов отстаивать эту ложь до последнего.         – Я уже говорил, Кельн, – сказал наконец Руфий, и его голос стал мягче, почти участливым, но в этой мягкости, в этой участливости было что-то пугающее, ненастоящее. – Скрывать что-либо в расследовании убийства – это преступление. Если ты знаешь что-то, что может помочьнам найти убийцу, и не говоришь, я вправе считать тебя соучастником?         – Я знаю, – ответил Сайлас. – И я не скрываю ничего, что может помочь расследованию. Моя личная жизнь не имеет отношения к смерти посла. И если ты думаешь иначе, Тит,то тебе придется постараться доказать это. Во всех случаях, если то, что я знаю, касается смерти Эранора, я костьми лягу и воспользуюсь своим знанием, лишь бы спасти Истлода и Скайрим. Поверь мне, я многим готов поступиться.          Они смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Тит видел на своем веку столько лжи и предательства, что уже ничему не удивлялся, и этот молодой советник, который учился врать так же искусно, как когда-то учился держать меч не вызывал у него того преступного и жалкого отвращения. Солдатская честь была превыше, ведь Руфиюбыло известно обо всех подвигах и деяниях Кельна. Может потому он был готов простить советнику эту ложь, которая явно была нацелена на благо. Тишина в кабинете была такой плотной, что казалось, ее можно было резать ножом, и в этой тишине, в этом напряжении, в этом невысказанном противостоянии было что-то почти физическое, как схватка на мечах.         – Хорошо, – сказал Руфий, по-отечески смягчаясь. – Иди. Но я буду следить за тобой, Кельн. Не потому, что я считаю тебя убийцей. А потому что я тоже готов многим поступиться, если придется выручить старого товарища или оттащить его на плаху.   

***

        Сайлас покидал кабинет капитана стражи, чувствуя спиной его недовольный взгляд. Нужды дольше оставаться в кабинете не было: дела не ждали. Советник вышел в коридор и тотчас же прислонился спиной к холодной каменной стене, выдыхая после напряженного диалога.         Осознание всего сказанного и отрефлексированного за эти короткие и насыщенные часы с момента пробуждения навалилось огромным  грузом на плечи мужчины. Кажется, не все вещи, встающие между долгом и личным, оцениваются весом любви. А теперь, осознав ряд своих ошибок, Кельн вдруг понял, что его невнимательность послужила их нынешним проблемам в поисках. Ведь если бы он был внимателен, обратил бы больше внимания на ту тень в коридоре, все могло сложиться иначе.          «Ведь так?»         Впервые за долгое время он думал о том, что такое любовь вообще. Не в этот момент, не под взглядом Руфия, не в этом кабинете, а где-то глубоко внутри, в той части сознания, которая продолжала работать даже тогда, когда остальной ум был занят ложью и выкручиванием. Он думал о том, что любовь – это, наверное, когда ты готов идти ночью по пустому дворцу, чтобы увидеть чью-то улыбку. Когда ты врешь командиру стражи, потому что правда слишком глупая и слишком личная, чтобы делиться ею с кем бы то ни было. Когда ты думаешь о ком-то больше, чем о себе, и этот кто-то даже не знает об этом.         Была ведь и другая любовь. С Аринией, его дочерью, было по-другому. Ту любовь он не выбирал – она пришла сама, в тот момент, когда он впервые взял ее на руки, маленькую, теплую, пахнущую молоком и сном, и понял, что отныне его жизнь принадлежит не ему. Ту любовь не нужно было прятать, не нужно было оправдывать, не нужно было объяснять. Она была такой же естественной, как дыхание, как биение сердца, как восход солнца над Морем Призраков.         А то, что он чувствовал к Лии, было другим. Кельн понимал, что это влечение мало похоже на любовь, хоть и имело в себе больше благородных корней, чем любые помыслы прежде. Чувство это было неуклюжим, неловким, почти подростковым. Дать название этому трудно, но Сайлас чувствовал, что от этого уязвимого ощущения он становится слабее. Вероятнее всего, глядя на Лию, Кельн испытывал тоску по тому, чего у него никогда не было – по молодости, по легкости, по чувству, что ты еще можешь начать все сначала, не оглядываясь на прошлое, которое давит на плечи, как старый, тяжелый плащ, от которого невозможно отказаться. Теперь это чувство вставало против всех стремлений обрести человеческий покой. Кельн совершил ошибку, усложнив себе тем самым работу.         Сейчас ничего не имело значения. Был только долг и надежда на хрупкий, но возможный мир.         Вскоре, открыв глаза и отшагнув от стены, Сайлас покинул Синий Дворец, и остановился на мгновение на крыльце, вдыхая холодный, влажный воздух. Стражники, заметившие его, уже стремились чтобы остановить человека, покидавшего стены дворца, но внезапно возникший позади Руфий жестом остановил их, давая понять, что Сайлас волен идти. Полуобернувшись, имперец кивнул капитану, и двинулся прочь.         Небо над Солитьюдом было серым, низким, обещало дождь или, может быть снег с гор. Ветер дул с моря, принося с собой запах водорослей, мокрого камня и той особенной, щемящей тоски, которая бывает только у северных портовых городов на пороге осени. Время неумолимо бежало вперед. Еще пару часов было раннее утро, но сейчас, глядя в небо, Кельн прикидывал, что прошло достаточно много суетливых часов.          Нельзя было тормозить ни на секунду. Надо было искать того музыканта. Надо было разбираться с этим делом. Надо было делать вид, что он все контролирует, хотя ощущение падения всех устоявшихся вещей подкрадывалось все ближе.         Коллегия Бардов располагалась в Верхнем городе, недалеко от Синего Дворца, в старом здании из темного камня, которое помнило еще королей из династии Истлодов, правивших Солитьюдом столетий назад. Идти было не так далеко, за что Сайлас уже был благодарен. В Коллегии Кельну прежде приходилось бывать несколько раз по долгу службы, когда нужно было договориться о музыкантах для придворных приемов или уладить какой-нибудь мелкий конфликт между коллегией и городской стражей. Но сейчас он шел сюда не по долгу службы. Он шел, потому что один из музыкантов, выступавших на приеме, мог оказаться важным свидетелем. Оставалось лишь осторожно выведать у него все, что могло оказаться полезным.         Советник думал о том, что Коллегия Бардов – странное место. С одной стороны, это был храм искусства, где учили играть на лютнях, складывать саги и исполнять баллады так, чтобы у слушателей замирало сердце. С другой – это был рассадник сплетен, интриг и маленьких тайн, которые передавались из уст в уста, обрастая новыми подробностями, как снежный ком, катящийся с горы. Здесь знали все обо всех – кто с кем спит, кто кому должен, кто кого ненавидит, кто кого любит. Здесь царила смесь музыки, истории и того особенного, творческого безумия, которое привлекало сюда молодых людей со всего Скайрима, мечтающих о славе и признании.         И если время было не на стороне Дворца, то барды, к сожалению, уже могли знать тайну судьбы Эранора.