Глава 9.

      Кабинет Руфия встретил Сайласа тем же полумраком, тем же запахом старой кожи и табака, тем же давящим ощущением, что ты находишься не в помещении, а в чреве большого, уставшего зверя.       – Ну что, – спросил солдат, не поднимая головы, пока был занят проверкой очередных свитков и бума, которые разложил перед собой веером, словно пытался охватить взглядом сразу все, что накопилось за эти часы расследования. – Есть подвижки? Или наш музыкант в Коллегии оказался таким же неуловимым, как убийца?       Сайлас опустился на стул напротив, чувствуя, как нарастающая усталость тяжелым грузом давит на плечи. Кельн решил, что зайти к товарищу перед визитом к королю будет лучшим решением, чтобы взвесить маломальские улики и обсудить дальнейшие шаги. Он хотел рассказать Руфию о том, что узнал: так много всего за один визит попало в руки, что ему казалось лишь на полшага они были ближе к тому, чтобы разобраться с этой тайной. И вместе с тем все найденное, услышанное, в самом деле, не стоило того, чтобы даже косвенно принять это как улики.       Слишком зыбкими были эти нити. Слишком легко они могли оборваться под тяжестью доказательств, которых не существовало.       Сайлас, вопреки всему, не произнес ничего.       На то хватало даже малой доли неуверенности: свет в конце коридора, увиденный и им самим,   мог быть не более чем просто игрой воображения перепуганного подростка, принявшего лунный свет или отблеск факела за нечто сверхъестественное; девушка в синем плаще могла быть любой из слуг, которые бывают в восточном крыле после приемов. Что они там обычно делают? Убирают посуду, поправляют шторы, проверяют, все ли в порядке. Обыденные, ничем не примечательные дела, которые не привлекли бы внимания ни одного стражника.       Сайлас не имел  права на ошибку. В этой игре, где ставкой был не просто покой Солитьюда, а будущее всего Скайрима, каждый неверный шаг мог обрушить хрупкое равновесие, которое держалось на честном слове и старых обещаниях. В частности, никто сейчас не мог ошибаться и медлить. Всякое промедлений, рождающее лишний домысел, сводило ничтожность времени к его бегству, так как счет шел на оставшиеся дни, если не часы. «Два дня» – таков был приговор, который Истлод произнес, даже не осознавая его до конца. Два дня на то, чтобы найти убийцу, прежде чем весть о смерти посла достигнет ушей Талмора и запустит механизм, который никто не сможет остановить.       Если он ошибется, если его подозрения окажутся ложными, это может стоить ему доверия Руфия, доверия короля, а самое важное, это могло стоить им всем того драгоценного времени, которое стремительно утекало с каждой ошибкой и промедлением.       – Ничего, – ответил Сайлас, и его голос прозвучал ровно, спокойно, без той фальшивой нотки, которая обычно выдает даже маломальскую ложь. – Парень ничего толком не видел. Во всяком случае, я не думаю, что это важно. От таких свидетелей толку нам будем маловато. А все, что он говорит, можно списать на испуг и богатое воображение, которое у музыкантов, как известно, развито не по годам. Меня смущает другое.       Руфий поднял голову, и их взгляды встретились – усталый, недоверчивый взгляд солдата, и спокойный, непроницаемый взгляд советника. Вероятнее всего, сам на то не рассчитывая, Сайлас заинтриговал до чертиков командира стражи, бывшего легионера, вынуждая того суетливо бегать глазами и нервно постукивать пальцем по углу своего стола. – Ну? – в нетерпении подтолкнул к продолжению мысли командир, и его голос стал ниже, почти рычащим, как у пса, который учуял дичь, но еще не понял, в какую сторону бежать.       – Я опасаюсь, что некоторые жители Солитьюда уже в курсе о том, что случилось во дворце, – с недовольством от произнесенного, с выверенной долей досады произнес Кельн. – Я встретил одного из бардов Коллегии, который обмолвился, что «хорошие норды» уже в курсе обо всех темных делах в этих стенах. Мне не нравится как это звучит. Не нравится и то, что может скрываться за этими словами       Слова дались ему с трудом потому что произносить их вслух означало признать, что заговор скорее реальная угроза, которая пустила корни в самом сердце королевства, а не плод воображения загнанных в угол придворных.       Руфий заметно нахмурился, и тут же зашипел, как какая-то двемерская паровая машина; вновь его охватило нетерпение, вынуждая быть недовольным, говорить сквозь зубы.       – Во имя кого только можно, только не говори, что ты про...       – Заговор, – кивнул Сайлас, вздыхая в такт шипению собеседника. Не самое приятное слово, которое в этих стенах могло бы прозвучать в такие времена. – Боюсь, что если убийца есть, то это не один человек, а горстка патриотов, которые мстят за последствия войны.       – Чтоб меня! – стукнув кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула и едва не опрокинулась, Руфий подскочил с места. Его стул с грохотом отлетел к стене, ударившись о каменную кладку. Что-то звериное просыпалось внутри этого имперца, когда он был уже целым шагом за гранью своего недовольства, когда контроль над ситуацией ускользал из рук, а вместе с ним уходила и та иллюзия порядка, которую он так старательно выстраивал последние три года. – Этого мне еще в городе не хватало! Повстанцы! В Солитьюде!       – Не думаю, что это целая ячейка, - поспешил ответить советник, чуть подаваясь на стуле вперед, инстинктивно стремясь сократить расстояние, смягчить этим жестом ту стену недоверия, которая вдруг выросла между ними. Отчего-то казалось, что лучше успокоить Руфия, подобрать какие-нибудь слова, которые смогут сгладить углы. – Я вообще с трудом верю, что это была спланированная выходка нордов. Эранора могли убить кто угодно, и причины могут быть не самые очевидные. Естественные, быть может.       Руфий сделал несколько шагов в стороны от стола, выверенных, размеренных, и вместе с тем хаотично-злобных, жестких, как у зверя в клетке, который мерит шагами тесное пространство и не находит выхода, пока на лице его помимо тени отчаяния, все же больше проклевывался гнев. Это было выражение лица человека, который не мог ощущать полновесный контроль над ситуацией, и армейский опыт вносил в это свои коррективы. Командир был смятения от того, что так много все решило случиться за один раз.       Он был зол.       – Сайлас, - начал он, замерев на месте. Лицо Руфия было обращено к имперцу, и лицо его в полумраке единственного источника света действительно вызывало легкий дискомфорт. Впервые за долгое время удавалось его видеть таким озлобленным. – Мне все равно кто это сделал. Чем быстрее мы найдем ублюдков, тем быстрее этот кошмар кончится. Делай что должно. Я займусь тем же. И самое важное…       Руфий хмуро глянул отчего-то сначала на дверь, а затем вновь в глаза Сайласа.       – Не вздумай сказать королю. Мятежников в этом городе нет и не будет никогда. Запомни это.

***

      Он шел по коридору, и мысли его крутились вокруг одного и того же круга, как конь, привязанный к столбу, который не может остановиться, потому что остановка означала бы признание того, что движение бессмысленно и веревку не перетрется с ходом времени..       Шаги гулко отдавались в тишине, и эхо возвращалось к нему искаженным, чужим, будто кто-то другой шел за ним по пятам, повторяя каждое движение, каждую остановку, каждый вздох.       Сибилла.       Она была единственной, кто мог использовать магию в таком широком спектре трюков, что убить Эранора для нее было бы сродни будничной прогулки. Но не была единственной, кто знал расположение покоев посла. В Синем Дворце достаточно было тех, кто знал каждую дверь, каждую лестницу, каждый тайный ход. Но Сибилла Стентор была единственной, у кого был доступ к ингредиентам, которые не могли достать обычные придворные. Сделать яд такому опытному волшебнику, который увлечен алхимией, сродни такой же будничной вещи, как прогулка или варка супа. Она знала свойства каждого растения, каждой травы, каждого корня, и если кто-то и мог приготовить яд, не оставляющий следов, то это была именно она. Или кто-то, кого она научила.       Но зачем? Какой в этом смысл? Сибилла служила королю тридцать лет; по слухам и чужими ощущениям будто бы даже больше, словно она была здесь всегда – при отце Истлода, при деде, при прадеде, и никто уже не помнил, когда впервые увидел ее в этих стенах. Она видела, как рос Истлод, как родился Торуг, и она была все же верна двору, несмотря на свою скрытность.       Ну, по крайней мере, делала вид.       Сайлас вспомнил ее лицо, когда он задавал ей вопросы о смерти посла: спокойное, бесстрастное, почти равнодушное, где нет места ни тени страха, ни тени вины, а лишь холодная, отстраненная уверенность, которая могла быть как признаком невиновности, так и признаком того, что она давно уже все продумала и знает, что ее не поймают.       Сайлас не знал, что и думать, но доверял слепому ощущению, что женщина лжет. Он решил, что после разговора с королем зайдет к ней снова и попробует задать те вопросы, которые не задал в прошлый раз.       Лишь бы не стало поздно…

***

      Кельн уже подходил к лестнице вестибюля, ведущей в малый кабинет короля, когда из-за поворота вышел Клавдий. Доктор выглядел все также, как утром: лицо серое, осунувшееся, больше даже недовольное, глаза красные, и суетливо по-крысиному бегали из стороны в сторону; на халате же Сайлас приметил пятна, происхождение которых предпочел не уточнять. Клавдий шаркал ногами, тяжело дыша, и в его руке был зажат небольшой пергаментный свиток, который он сжимал так, будто боялся, что тот выпадет и потеряется.       Надо быть круглым дураком, чтобы не заметить самого главного – люди с утра уже стали меняться. От привычной размеренности жизни при дворце оставалась лишь тусклая тень, отметиной ложившаяся на лица слуг и обитателей этих стен. Именно по этой причине Руфий был на взводе, Клавдий ощущал взволнованность. Даже стражники, обычно невозмутимые и молчаливые, переговаривались шепотом, оглядываясь по сторонам. Воздух сгущался над ними.       Удивительно, что лекарь поймал Сайласа именно в тот момент, когда сам имперец пытался осознать важную вещь: как далеко они зашли и сколько еще осталось пройти, чтобы докопаться до истины, которая, казалось, лежала прямо перед носом, но каждый раз ускользала, стоило только протянуть руку?       «Что же я должен чувствовать, зная, что грядет?»       Война приучает к определенности: есть враг, есть свои, есть приказы, есть цель. А здесь, в этом дворце, в этом клубке лжи и недомолвок, не было ничего определенного.       – Кельн, – окликнул его старик, голос которого был хриплым, срывающимся, как у человека, который слишком долго молчал, подбирая слова, а теперь словно спутывался в них и не может говорить нормально. – Я вас ищу. Ищу?! Искал! Полдня ищу, между прочим! И нашел!       – И половины дня не прошло, Клавдий, – ответил Сайлас с напускной иронией, чувствуя все равно, как в груди замирает сердце. Видимо, у лекаря был прогресс в расследовании, и этот прогресс, судя по его морщинистому лицу, был не из тех, что приносят облегчение. – Что-то нашли?       – Нашел, – Клавдий остановился, перевел дыхание и развернул свиток. Упираясь рукой в стену возле лестницы, старик еще раз неловким движением расправил пергамент, на котором что-то неровно и косо было выведено, явно касающееся дела: каракули, рисунки, стрелки, какие-то пометки на полях, понятные только самому лекарю, который привык записывать свои мысли так, чтобы никто посторонний не мог их прочесть. – Я все перепроверил. Дважды. Трижды. Результаты одни и те же. Я сначала подумал, что такого быть не может, и это было самой дурной мыслью. Но… между нами… я кое-что проверил.       Лекарь замолчал, и в этом молчании было что-то торжественное, почти зловещее. Создавалось впечатление будто врач собирался сообщить целому свету об эпидемии, о чуме, о чем-то, что давно искало открытия и выхода в свет, и горделивый Клавдий теперь был волен надеть на себя корону вещателя.       – Это яд, – сказал он наконец, чуть выпрямляясь, тут же всучив свиток в руки Сайласа. – Эранор умер не от магии и не от болезни. Смею предположить, что нашего ушастого гостя отравили. Не буду вдаваться в подробности, как я выяснил это несчастье, но надеюсь это побудет секретом до моей скорой смерти.       Сайлас почувствовал, как по спине пробежал холодок от осознания того, что всех их прежние предположения, их догадки, их подозрения были верны. Вглядываясь в каракули Клавдия, советник еще долго пытался понять между словами, названиями и рисунками что сводится к чему.       – Какой яд? – спросил он, стараясь изучить причудливый рисунок растения, которое смутно казалось ему знакомым.       – Алый корень Нирна, – ответил Клавдий, и его лицо стало еще более мрачным. Голос лекаря стал тише, заговорщицки тише.  – Растение, которое растет только в Скайриме. В горах, в пещерах, в тех местах, куда не ступала нога человека. Если вам о чем-то говорит Черный Предел, то вы прекрасно поймете из-за чего трудно достать эту диковинку. Очень редкое растение, очень дорогое. И очень смертельное, если его правильно приготовить.       Он сделал паузу, давая Сайласу время переварить услышанное, и продолжил, и в его голосе появилась та особенная, почти учительская интонация, которая бывает у людей, привыкших объяснять сложные вещи тем, кто в них ничего не смыслит:       – Ингредиенты для этого яда можно найти только здесь, в Скайриме. Вне провинции они не растут. Обычно их поставляют авантюристы, которые отправляются в те края.       Сайлас молчал. Алый корень Нирна. Он слышал это название раньше: в докладах Восточно-Имперской Компании, в разговорах с алхимиками, которые приезжали в Солитьюд для закупок реагентов. Растение было запрещено к свободной продаже, потому что его использовали не только для лекарств, но и для отравления. Доступ к нему имели только аптекари при дворе, лекари, маги, те, кто работал с ядами и противоядиями. Более того, было известно, что вывозить такую вещь за пределы провинции строжайше запрещено под страхом смерти. Это был кто-то из местных. Те самые патриоты, которым на горло наступили новые порядки Талмора? Озлобленные жители города, которые решили отомстить эльфам за Конкордат? Лекарь? Придворный маг? Сибилла?       Опять Сибилла.       – Вы рассказали об этом Руфию? – спросил Сайлас.       – Пока нет, – Клавдий покачал головой, глядя на пергамент в руках имперца. Его маленькие глазки, красные и воспаленные, смотрели настороженно, с легким недоверием, будто он сам еще не решил, правильно ли поступает, делясь этой информацией. – Хотел сначала с вами посоветоваться, подготовил что-то вроде отчета. Вы же советник короля. Вам решать, кому говорить о подобном. Иначе кто знает, куда поползут слухи…       Сайлас кивнул, принимая свиток, и его пальцы сжали пергамент с такой силой, что он чуть не порвался.       – Спасибо, доктор. Я передам королю. И еще… – Сайлас чуть нахмурился, оглядывая лекаря. – У вас имеется еще... этот корень?       На лице Клавдия замерло предельное удивление, смешанное с возмущением, но старик умудрился удержать себя в руках. Щеки его едва заметно побагровели, мелкие глаза и без того превратились в крысиные бусинки, и только тогда он прохрипел в ответ, и в его голосе зазвучала обида человека, которого незаслуженно заподозрили в том, чего он не совершал:       – Нет, господин Кельн, - нарочно он произнес это с излишним официозом, стараясь выпрямиться и оказаться выше, чем он есть на деле. – Теперь у меня его нет. Последняя доза экстракта ушла на то, чтобы я проверил свою теорию.       Клавдий посмотрел на советника долгим, внимательным взглядом, потом развернулся, и зашагал прочь, шаркая ногами по каменному полу, оставив Сайласа одного в коридоре.

***

      Сайлас подошел к двери малого кабинета, уже поднял руку, чтобы постучать, и вдруг замер. Из-за двери доносилось пение. Это точно не мог быть король, ведь голос был слишком юным. Пение такое тихое, чистое, почти неземное. На момент, будто очарованный, Кельн так и стоял бы подле входа, будто застали его задумчивое сознание врасплох. Детский голос, еще не сломавшийся, еще не знающий той хрипотцы, которая появляется у мужчин после переходного возраста, пел мелодию, которую Сайлас не слышал уже много лет, но которая, казалось, была вшита в его память с самого рождения.

«По горам, по полям шел охотник с клинком,

Нес он хлеб и вино со своим верным конем

А за ними, за ними – серый волк по пятам,

Серый волк, серый волк, не уступит добычу врагам...»

      Сайлас ощутил как время для него остановилось.       «Не может быть…» - вдруг подумал он.       Он слышал ее в детстве, в Сиродиле, в Квоче, когда мать укладывала его спать и пела тихим, убаюкивающим голосом, от которого хотелось закрыть глаза, уткнуться носом в ее теплые, пахнущие молоком и лавандой волосы. Забыть обо всем на свете: о ссорах с соседскими мальчишками, о строгом отце, который вечно был в разъездах, о той смутной, непонятной тревоге, которая иногда просыпалась в груди, когда за окном выл ветер и ставни хлопали, будто кто-то пытался войти. Тогда, в детстве, эта песня была защитой, стеной, за которой можно было спрятаться от всех страхов.       Мать пела ее, и мир становился безопасным.       Какое далекое чувство... Сайлас почти забыл, как это… чувствовать себя в безопасности. Война, служба, дворцовые интриги – все это сделало его черствым, закрытым, привыкшим рассчитывать только на себя. Но сейчас, стоя в полумраке коридора, слушая эту песню, он вдруг ощутил ту же самую хрупкую, почти болезненную нежность, которую чувствовал ребенком, прижимаясь к материнскому плечу. И это ощущение было таким острым, таким внезапным, таким неуместным, что у него защипало в глазах.       «Ведь совсем сейчас не время...» – вдруг подумал он. Не время для детских песен. Не время для воспоминаний. Не время для слабости. Это все какая-то единая глупая насмешка. Как будто судьба решила напомнить ему, кто он есть и откуда пришел, с чем столкнулся и что стоит на кону.

«А охотник не трус, а охотник не глуп,

Даже загнанный в угол не знает испуга

Серый волк, серый волк, не надейся, брат:

Охотник из леса вернется назад...»

      Сайлас закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить, что он снова в своей детской комнате.       Что же это? Недосып? Волнение? Все вместе? Почему все решило откликнуться в нем сейчас? Неужели тучи так сильно сгущались даже над ним? Неужели он сам чувствовал ту же обреченность, что и все остальные, и просто не позволял себе в этом признаться?       Но когда Кельн открыл глаза, перед ним снова был коридор Синего Дворца. Песенка продолжалась, но теперь звучала иначе, словно предупреждение. Потому что в этой песне, которую он знал с детства, вдруг открылся новый смысл: кто этот серый волк, который идет за ним по пятам?       Сайлас обнаружил вдруг, что стоит в коридоре уже неприлично долго. Вдруг кто из слуг обнаружит его в этом месте и станет задаваться вопросом: «отчего же советник короля по торговым вопросам подслушивает у дверей?». Он представил себе эту картину: перешептывания за спиной, косые взгляды, новые слухи, которые поползут по дворцу, и ему стало тошно. Имперец выпрямился, провел рукой по лицу, стирая с него выражение растерянности, и шагнул к двери. Но прежде чем постучать, он замер на мгновение, прислушиваясь: снова и снова, как заклинание, как молитва…

«Охотник из леса вернется назад»

      Сайлас постучал.

***

      Он толкнул дверь и увидел юного Торуга. Мальчик сидел на полу, скрестив ноги, и смотрел в окно, за которым клубился серый, осенний туман. На коленях у него лежала старая, потрепанная книга с картинками, и он, не глядя в нее, напевал ту самую мелодию, которую когда-то пела ему мать.       Услышав шаги, Торуг поднял голову и увидел Сайласа. В его глазах, из-под светлых локонов выглядывавших, не было видно испуга или удивления, но в них советник прочитал ту детскую, чистую радость, которая появляется, когда видишь кого-то, кто тебе нравится.       – Господин Кельн! – воскликнул он, вскакивая на ноги, но осекся, будто понимая, что проявил излишнюю восторженность. – А-а… я ждал вас. Отец сказал, вы должны прийти. Он просил подождать вас. Отец скоро вернется.       Сайлас посмотрел на него, и на мгновение ему показалось, что он видит не сына короля, а самого себя, маленького, беззаботного.       – Откуда вы знаете эту песню, ваше высочество? – спросил он, и в миг показалось, что голос Кельна дрогнул. Ощущение смятение еще не успело улетучиться. Почему-то именно эта секунда дозволила Кельну вдруг расслабиться. Или хотя бы решить , что он заслужил возможность на минутный покой от мыслей о последних событиях.       – Тетушка Игни пела ее вечерами, – ответил Торуг, и его лицо стало серьезным, но не лишалось детскости. – Она говорила, что ее мама пела ей, а той ее мама. И так всегда.       – Моя мама тоже пела эту песню мне, – тихо сказал Сайлас, улыбнувшись юному наследнику. В его голосе не было той официальной нотки, которая обычно присутствовала в разговорах с членами королевской семьи. Отчего-то советнику мыслилось, что с Торугом он волен быть добр и честен в своих словах и жестах. – В Сиродиле. Когда я был маленьким.       Торуг улыбнулся в ответ. В этой искренней улыбке, в этом свете, который исходил от мальчика, было что-то такое, от чего у Сайласа защемило в груди.       Теперь Кельн понимал ради чего стоит спешить. Война была меньшим злом, что стояла на пороге, когда правда вскроется. Всегда будут страшнее любой войны только разрушительные тяжелые последствия, накрывающие страны, города и людей. Эти юные детские улыбки будут таким же редким явлением, как встающая над спокойными полями звезда и луна. Смерть Эранора, подобно огромному морозному пауку, окидывала свои сети и лапки во все стороны, стараясь затронуть каждый аспект жизни.       Именно потому Сайлас понимал, что жертвовать покоем детей нельзя. Покоем целого Тамриэля. Эти дети все сплошь или наследники престолов или будущие солдаты, но вместе были теми, ради чего вообще стоит жить. Ради чего стоит воевать. Ради чего стоит умирать. Торуг напоминал ему о дочери, и они вместе напоминали ему маленького Сайласа. Все эти чувства смешивалось в единую вязкую массу, но придавали решимости советнику.       Сайлас тряхнул головой, разгоняя мысли, и снова взглянул на Торуга.       – Значит, мы с вами связаны, ваше высочество. Песней.       Мальчик хотел ответить, но не успел. В его глазах мелькнуло детское сожаление, но уже с возрастом вызывающее понимание, что взрослые разговоры важнее детских радостей. Торуг послушно замолчал, когда дверь в кабинет отворилась и на пороге появился король Истлод.       – Сайлас, – сказал правитель, и голос его был усталым, твердым, вынуждая Кельна повернуться лицом к королю быстрее. – Надеюсь, тебе есть что рассказать. Торуг, иди в свою комнату. У нас с советником есть дела.       Мальчик кивнул, взял книгу и стремительно двинулся к выходу, но на пороге обернулся, посмотрел на Сайласа долгим, внимательным взглядом, который принадлежал не ребенку, а взрослому, который будто неумело учился читать людей.       – Спойте ее когда-нибудь, – сказал он. – Эту песню. Спойте для себя. Мне от нее становится спокойнее, господин Кельн.       И вышел, оставив Сайласа одного с королем наедине.

***

      – У нас совершенно нет времени, – сказал король, сидя в кресле напротив. Какая-то глупая, но очевидная, настойчивая мысль звучала снова и снова в голове у Сайласа, пока он смотрел на Истлода и видел в его лице то же самое напряжение, что и в лицах всех остальных. И все же, король был прав. – Если я верно понимаю, два дня это наш уязвимый максимум.       Истлод выглядел усталым, но вполне  спокойным. Вернее, Сайлас бы сказал, вымученным спокойствием, которое приходит, когда понимаешь, что хуже уже не будет, и остается только ждать. Глупо ожидать от правителя явного волнения перед подданными. Кто-то же должен сохранять зримое подконтрольное удерживание себя в руках.       Сайлас сидел напротив. Свиток с результатами вскрытия лежал у него на коленях, и он чувствовал его тяжесть.       – Как бы там ни было, – начал он. – У нас есть первые результаты. Клавдий закончил вскрытие.       Он замолчал, собираясь с мыслями. На лице короля мелькнула тень недоверия, сменившаяся прищуром. Видимо, даже король понимал, что вскрывать тело мера было опрометчиво, но сейчас любое действие могло позволить откопать насущную правду.       – Эранора отравили. Ядом, который можно приготовить только из ингредиентов, которые растут в Скайриме. Алый корень Нирна.       Истлод не изменился в лице. Только его пальцы, лежащие на подлокотнике кресла, чуть заметно дрогнули, постукивая по обивке.       – Значит, убийца кто-то из местных, – сказал он тихо. – Уже проще. Кто-то, кто водится с контрабандистами, алхимик или наемный убийца.       – Или тот, кто знает, где это достать, – добавил Сайлас, откладывая на столик свиток с заметками лекаря, будто хотел избавиться от его тяжести, хотя знал, что избавиться от правды невозможно, как невозможно вернуть мертвого к жизни.       Они помолчали еще некоторое время. Огонь в камине потрескивал, стараясь забить промежуток между словами в тишине.       – Кто? – спросил Истлод несколько требовательно. Ответ требовалось дать именно сейчас.       – Я не знаю, – ответил Сайлас честно, чуть разведя руками. Хотя, в какой-то мере все же, Кельн лукавил. – Но у меня есть подозрения.       Он не сказал о Сибилле. Зачем говорить о том, что было не до конца точной правдой? Не сейчас, нет. Не тогда, когда не уверен вообще.       – Какие? – король посмотрел на него в упор, и его светлые глаза. Ответ требовался все еще так скоро, сколько возможно.       – Я скажу, когда буду уверен, – ответил советник как можно уклончивее.       Истлод кивнул. Королевское принятие той неизбежности, которая нависла над ними, как черная туча над морем, и которой нельзя было избежать. Виновниками могли оказаться даже самые верные приближенные.       – Ищи. Время не ждет, Сайлас.       Сайлас поднялся, поклонился и вышел, оставив короля одного. Слова песни звучали в его голове, когда он шел по коридору. В этих словах, в этой детской, почти наивной надежде было что-то такое, от чего хотелось верить, что все закончится хорошо.

«Серый волк, серый волк, не надейся, брат:

Охотник из леса вернется назад».