Глава 10.

***

Солитьюд.

Морндас, 20-го Последнего зерна.

Спустя несколько часов после разговора в кабинете короля Истлода.

4Э 183

***

      Рынок травников располагался в дальней части города, у восточной башни, где солнце появлялось только в полдень, пробиваясь сквозь узкие щели между стеной и шпилями башен. Сюда часто заглядывали как и местные жители, так и приезжие, не говоря уже о знатных господах. Однако Сайласа интересовало другое место. Для многих, кто знаком с Солитьюдом тех лет, не было удивительным, что верхний уровень над тавернами, ближе к Мрачному Замку, занимал другой рынок. Войдя в этот тенистый проулок после подъема по крутой лестнице, каждый гость города попадал в пропахший сушеными кореньями участок среди торговых лотков и лавок. Лавки лепились друг к другу, будто старались согреться под северным солнцем, в этом продуваемом ветрами месте. Вывески маленьких магазинов, темные от времени, с трудом поддавались чтению: «Снадобья …», «Корень и камень», «Зелья на любой вкус». И как бы монументально-вечны не были бы, даже они спустя годы сменятся новыми лавками, новыми магазинами и товарами. Среди всего этого многообразия Сайлас проверял на прочность свои догадки уже несколько часов, переходя от одного прилавка к другому, задавая одни и те же вопросы и получая одни и те же ответы.       Прежде чем отправиться на эти поиски, Сайлас долго пытался собраться с мыслями, перебирая в голове все немногочисленные зацепки, которые у них были. Вскрытие показало яд, и яд этот был сварен из Алого корня Нирна; растения, которое не росло больше нигде, кроме как в скайримских пещерах и глубоких подземельях, куда редко ступала нога человека. Клавдий, передавая ему свиток, сказал тогда, что это редкая, почти легендарная вещь, которую не купишь на рынке за пару септимов и не закажешь у первого встречного алхимика. Это была улика, которая сужала круг поисков до предела. И все же, рискнуть стоило. Нужно было попытаться найти среди местных умельцев хотя бы одну тонкую ниточку.       Если бы Эранора отравили чем-то привозным, чем-то, что можно было достать в любой таверне или у любого торговца за умеренную плату, они бы искали иголку в стоге сена, не зная даже, с какой стороны подойти. В этом был огромный плюс, как казалось Кельну. Корень был редким, дорогим и труднодоступным. Тот, кто его приобрел, должен был обладать либо связями в преступном мире, либо значительными средствами, либо доступом к тем кругам, где такие вещи продаются не за золото, а за услуги. Или, что еще вероятнее, тот, кто его приобрел, сам был из тех, кто имел доступ к запрещенным ингредиентам по долгу службы, кто работал с ядами и противоядиями каждый день.       Сайлас рассуждал так: если яд был изготовлен в Скайриме, то где-то должен быть след. Обязан быть. Торговцы редкими растениями не отличаются скромностью, когда речь заходит о деньгах. Кто-то должен был запомнить покупателя, кто-то должен был заметить, кто-то должен был проговориться. Сайлас держал при себе свиток с зарисовками Клавдия, где был изображен корень со всеми его приметами. Любая, даже самая маленькая деталь могла стать той самой нитью, потянув за которую удастся распутать весь клубок. Если удастся найти нить, ведущую от растения к человеку, то все остальное будет свести друг с другом проще, чем норда и данмерку между собой.       Первой была старуха по имени Грета, которую в народе называли Шепот из-за ее привычки говорить так тихо, что собеседнику приходилось наклоняться почти к самым ее губам. Ее лавка пряталась в дальней части площади, заваленная мешками с травами и пучками сушеных цветов, которые свисали с навеса, как сухие крылья летучих мышей. Грета встретила советника без особого интереса, лишь мельком глянула из-под густых, седых бровей, когда Сайлас назвался советником короля. На вопрос об Алом корне Нирна она долго молчала, перебирая высушенные лепестки в глиняной чашке, а потом ответила так тихо, что Кельну пришлось присесть на корточки, чтобы разобрать слова.       – Это товар не для честных людей, господин советник. Зачем же он вам? Это ведь яд в самых неумелых руках. Чистый, смертельный яд. Да и куда там? Это дорогая вещица. Я не знаю, где его взять, да и не хочу знать. Живу я тихо и хочу умереть так же…       Она больше не сказала ни слова, только отвернулась к своим горшкам и принялась перекладывать их с места на место, давая понять, что разговор окончен.       Следующей была лавка алхимика по имени Эрлас, босмера средних лет по обычаю невысокого роста. Он встретил Сайласа с подобострастной улыбкой и вытянутыми, будто навостренными по животному ушами; при виде советника эльф тут же отставил в сторону глиняную колбу, в которой булькала какая-то мутная жидкость. Эрлас был говорлив и услужлив: он предлагал чай, предлагал сесть, предлагал постоять, едва ли не лечь предлагал, как и предлагал перетереть «дела торговые», но когда разговор зашел об Алом корне Нирна, его улыбка погасла, как свеча на сквозняке.       – Но-но! Это опасные вопросы. Очень опасные! Алый корень не продают на рынке, и даже я, имеющий разрешение на работу с запрещенными ингредиентами, не держу его у себя. Слишком много желающих, знаете ли, отравить соседа или конкурента. И слишком мало желающих попасть в тюрьму за его продажу. Вы бы… э-э… лучше спросили о чем-нибудь другом. Вам-то он зачем? У меня есть отличное снотворное. Или яд для самых крупных злокрысов. Для крыс я могу предложить, а для людей нет. Увы.       Он засмеялся собственной нелепой шутке, но смех был натянутым, и Сайлас заметил, как Эрлас поглядывает на дверь, будто ждал, что кто-то войдет и прервет этот разговор. Кельн не стал настаивать. Эта территория рынка уже была для него покрыта тайной других законов. Он вышел из лавки, и у него осталось ощущение, что алхимик знает больше, чем говорит. Однако вытягивать из него правду клещами сейчас не было ни времени, ни желания.       Потом были другие торговцы. Хмурая бретонка, торговавшая импортными пряностями, наотрез отказалась говорить на эту тему и чуть ли не вытолкала Сайласа подальше от прилавка, бормоча что-то о «доносах» и «королевских шпионах». Краснолицый норд с руками, похожими на две лопаты, которого Сайлас знал по торговым делам, сказал, что слышал о таком растении, но никогда не видел его вживую и очень сомневается, что кто-то из местных вообще знает, как оно выглядит. Старая женщина, торговавшая сушеными грибами, заплакала, когда Сайлас задал свой вопрос, и он никак не мог понять, то ли она испугалась, то ли просто была не в себе. Он не стал допытываться; оставил ей несколько монет и ушел.       К концу дня, когда солнце уже клонилось к закату и тени стали длинными и густыми, Сайлас чувствовал только пустоту. День подходил к концу. Из моря зацепок не удавалась вычерпнуть и доли полезного. Он обошел почти всех, кто имел отношение к травам и зельям в Солитьюде. Некоторые отказывались говорить или ничего не знали. Другие же возможно, и знали, но боялись так, что предпочли бы отрубить себе язык, чем произнести лишнее слово. След затерялся там, где его и не было. Алый корень Нирна оставался тенью, которую нельзя поймать среди всех нависающих теней над городом.       Это липкое бессилие въедалось в кожу.       Сайлас вышел на нижнюю торговую площадь, спустившись по каменной лестнице. День угасал, и народ потянулся по домам, разнося с рынка последние покупки, сплетни и усталость. Лучи солнца лениво протягивались на землю; лавочники сворачивали свои лотки, стражники, сменившиеся после дневной смены, тянулись к тавернам, а дети, которых выпустили гулять под вечер, носились между повозок, поднимая клубы пыли. Обычная, ничем не примечательная жизнь, которая шла своим чередом. Сайлас смотрел на них и завидовал этой обыденности, этому неведению, этой возможности просто идти домой, не думая о том, что завтра может начаться полнейший хаос.       Спустя время он уже повернул к подъему до жилого квартала, где располагался его дом, устало переставляя ноги. День вымотал его. Не физически, нет, хотя и физически тоже доставалось. Но вот как-то по-другому, глубже, будто кто-то выскреб из него все силы, оставив только пустую, гулкую оболочку и бой бешенных часов, которые отсчитывались снова и снова. Кельн не чувствовал ни камня под ногами, ни ветра, который дул с моря, принося запах соли и водорослей. К своему удивлению, теперь он не чувствовал даже волнения.       Все эти люди, с которыми он говорил, все эти торговцы, алхимики, сборщицы кореньев, они знали больше, чем говорили. Причин могло быть достаточно, от банального страха перед опасной темой до королевской немилости. И, хотя, Истлод не слыл тираном, но до конца не знаешь что решит сделать король с тем, кто каким-либо образом добывает ядовитые реагенты. Или же они боялись друг друга? Боялись соседа, который мог донести страже? Боялись незнакомца, который мог оказаться кем угодно?       Солитьюд всегда казался Сайласу городом спокойным, почти провинциальным в своей размеренности, где каждый знал свое место и не стремился его менять. Купцы торговали, стражники патрулировали, слуги прислуживали, король правил; все было чинно, благородно, и в меру свою предсказуемо. Но сейчас, пройдя по этим тенистым, пропахшим сыростью переулкам, поговорив с этими хмурыми, замкнутыми людьми, которые отводили глаза, когда он задавал вопросы, он вдруг понял, что никогда не знал этого города. Никогда не знал людей, которые в нем живут.       Во всяком случае, не всех.       Под поверхностью этого спокойного, благополучного города копилось нечто иное. Сайлас вспомнил слова Гуннара у ворот Коллегии Бардов: «Скоро в Солитьюде многое узнают». Тогда он не придал этим слова какого-либо значения, списав на пустые угрозы озлобленного норда, который искал виноватых во всех бедах Скайрима. Но сейчас эти слова звучали иначе: возможно, весь этот город, каждый его житель, от последнего нищего до первого советника, знали то, что тщательно скрывали от них.       Была ли причина в том, что корона, которая слишком долго смотрела на юг, забывала о севере?       Сайласу уже начало казаться, что три года службы при дворе сделали его как столь умелым, так и  слепым. Убийца, который отравил Эранора, не был один. Видимо, именно это и упускала эта замыленная слепота имперца. Кельн все больше склонялся к этой мысли, хотя боялся признаться в этом даже самому себе. Должна была быть сеть живых сподвижников. Но о каком заговоре может идти речь, если даже не было предпосылок? Должны же были быть те, кто достал яд, те, кто знал распорядок дня посла, те, кто открыл дверь или отвлек стражу, как и те, кто замел следы. И все они были здесь, в Солитьюде.       Сайлас вспомнил пристальный взгляд Греты-торговки, когда она говорила о яде. В ее голосе была осторожность, но и что-то еще, похожее на уважение к тем, кто мог рискнуть обзавестись ядом. Она будто понимала, зачем они это делают. И Сайлас вдруг подумал: а что, если эти люди, которые ввязались в темное дело, не считают себя преступниками? Что, если они считают себя мстителями, патриотами, героями, которые очищают землю от скверны в лице альтмеров, Талмора? Что, если в их глазах Эранор был не послом, а врагом,  прибывшим на собственную казнь?       Эта мысль была опасной. Она вела в такие дебри, из которых можно было не выбраться. Если в Солитьюде существует целая подпольная сеть, готовая убивать расовым убеждения, то это уже не просто заговор горстки фанатиков-патриотов. Это искра восстания.       «Нет и нет, это полнейшая чушь. Тот, кто убил Эранора, мог действовать в одиночку. Кто-то из ярлов? Чтоб меня…»       Сайлас остановился посреди улицы, пропуская повозку с сеном, и посмотрел на прохожих. Старуха с корзиной яблок, двое стражников, о чем-то весело переговаривающихся, мальчишка-подмастерье, бегущий с поручением. Все вокруг казалось таким обычным, мирным.       Разве тут могло зародиться восстание? Разве же такое возможно?

***

      Совсем скоро Кельн прошел немного дальше. На углу квартала, поодаль от небольшого городского кладбища, собирались служанки и младшие помощники, чтобы перекинуться словом перед возвращением домой. Тут Сайлас и увидел Лию.       Она стояла спиной к нему и о чем-то оживленно говорила с молодой женщиной в сером платье. Сайлас не слышал слов, но видел, как Лия жестикулирует, как наклоняет голову, как ее волосы, русые, с рыжеватым отливом, выбиваются из-под ленты, которой она пыталась их придержать. В этом движении, в этой живости, в том, как она смеялась, запрокидывая голову, было что-то такое, от чего усталость отступила на мгновение, спряталась куда-то за ребра, чтобы набраться сил и вернуться снова. Впервые с момента завершения торжественного приема и роковой ночи он увидел ее.       Советник подошел ближе, и Лия, заметив его, замерла на полуслове. Ее собеседница тут же ретировалась, бросив на Сайласа быстрый, любопытный взгляд, и исчезла в толпе, кивая парочке напоследок.       – Господин Кельн, – сказала Лия, улыбнувшись мужчине, приметив как он смотрит на нее с глуповатым наивным видом. – Вы... вы сегодня весь день во дворце? Я вас не видела.       Сайлас покачал головой. Он хотел сказать что-то деловое, официальное, то, что полагается говорить советнику помощнице советницы, но вместо этого услышал свой голос, который произнес совсем другое.       – Я устал, Лия. Очень устал, честно говоря. Мне нужно поговорить с кем-то, кто не будет спрашивать о делах дворца и расскажет самую простую глупость жизни. Вы не составите мне компанию?       Она покраснела, опустила глаза, потом подняла их снова, словно проверяла, не привиделся ли ей этот разговор.       – Вы считаете, что я могу сказать глупость? – прищурившись на миг, с хитрой улыбкой вдруг отозвалась Лия, когда румянец отступил от ее щек.       – Нет, что вы! – Кельн стушевался, чуть выставив ладони вперед в жесте, полном раскаяния. – Совсем не это имел в виду. Я… скорее о простых радостях жизни.       – Я должна зайти за бумагами для прошений, господин Кельн. Матушка ждет, - хитрость вновь сменилась смущение в ее голосе и лице, обращенном к нему.       – Бумаги подождут, – сказал Сайлас, мотнув головой. – А матушка, я уверен, простит вас, если вы скажете, что задержались из-за... важного разговора с советником короля. Что думаете?       Она улыбнулась настоящей, живой улыбкой, которая делала ее лицо не просто красивым, а светящимся изнутри. Девушка поправила волосы, бросила короткий взгляд на шпили Синего Дворца, и лишь после этого все же довольно кивнула на предложение Кельна.       – Хорошо, господин Кельн. Но только ненадолго.       – Сайлас, – поправил он. – Прошу. Просто Сайлас. Я не уверен, что моя учтивость перед вами позволит мне перейти на «ты», но хочу избавиться хотя бы от этого излишнего официального тона.       Они пошли вдоль городской стены, туда, где старые деревья, посаженные еще первыми ярлами Солитьюда, склоняли свои ветви к земле, закрывая от ветра небольшую, уютную аллею. Редкие прохожие, которые спешили по своим делам, не обращали внимания на парочку, которая шла медленно, почти не разговаривая, наслаждаясь этой тишиной после долгого, тяжелого дня.       Почему-то Сайласу захотелось нарушить молчание каким-нибудь простым рассказом. Ему отчаянно хотелось не только молчать рядом с Лией, но и разговорить ее, обсудить что-нибудь, узнать о ней через слова и мысли. Потому Сайлас рассказывал о Кватче, о том, как бегал по улицам маленьким мальчишкой, о том, как отец учил его держать меч, а мать пела песни, которые он вспомнил сегодня, стоя у дверей королевского кабинета. Он не знал, зачем говорит об этом, но слова лились сами, без напряжения, без той внутренней сдержанности, которая обычно включалась, когда он разговаривал с кем-то из придворных. Впервые за многие месяцы, как он ощутил желание сблизиться с Лией, Кельн смог говорить с ней о посторонних вещах и больше, чем несколько минут после случайной встречи в коридорах дворца.       Лия слушала, не перебивая; в ее глазах, когда она смотрела на него, не было ни жалости, ни любопытства, ни того оценивающего взгляда, которым женщины часто смотрят на мужчин, пытаясь понять, можно ли им доверять или оценить внутренний интерес. Несомненно, в ее глазах был тот самый интерес: простой, человеческий интерес к тому, кто стоял перед ней, кто дышал с ней одним воздухом, кто на мгновение перестал быть советником короля, и оказался достаточно хорошим рассказчиком. Да и что там, вполне неплохим собеседником.       Затем она рассказывала о себе. О том, как ее отец, мелкий торговец из Вайтрана города, привез ее в Солитьюд, когда ей было десять, и как мать, уже тогда служившая при дворе, выбила для нее место в канцелярии; о том, как она боялась первых месяцев работы, когда каждое письмо казалось ей слишком важным, чтобы доверить его такой неопытной помощнице; о том, как она училась разбирать почерки советников, каждый из которых был хуже предыдущего, и как однажды чуть не отправила королю жалобу на его же собственный указ.       Они смеялись, когда она рассказывала новую забавную историю. С каждым уходящим мигом в закате дня Сайлас чувствовал, что усталость, которая давила на него весь день, отпускает, растворяется, превращается в нечто другое, не такое тяжелое, почти приятное. Даже удалось на момент забыть о расследовании.       – Вы нашли того, кто это сделал?       Сайлас замер. Вопрос прозвучал неожиданно, как удар, как холодная вода за шиворот, и он не знал, что ответить. О чем она? Что это значит? Кельн ощутил как стена покоя камень за камнем осыпается.       – Откуда вы знаете? – спросил он, и его голос, только что такой теплый, такой домашний, вдруг стал жестким, официальным, допросного тона.       Лия спешно отвела взгляд. Ее щеки снова порозовели. Она даже сжала руки в замок, потом разжала, потом снова сжала, будто искала в этом жесте опору. Сайлас понял, что ее интересует, и вопросов возникало только больше. Кельн несколько оступился на подходе к металлическому забору вокруг дворца, отшагнул в сторону и пристально оглядел девушку.       – Ну… как же… об этом говорят, –  тихо сказала она. – Да и ведь не трудно догадаться. Ну.. когда из восточного крыла весь день не выходит стража, когда король никого не принимает, когда все бегают по коридорам с такими лицами, будто за ними гонится весь Обливион. Трудно не догадаться, да уж. Я чувствую, что случилось что-то страшное. А когда еще…       – Что вам об этом известно, Лия? – хмуро прохрипел Кельн, скрещивая руки на груди, стоило ему ее прервать. Он смотрел на нее, на эту девушку, которая стояла перед ним, и вдруг понял, как наивен он был, думая, что тайну можно сохранить. Слухи распространялись быстрее, чем сам ветер. Более того, Кельн был внутри вне себя от того, что именно Лия была в курсе или хотя бы догадывалась и покидала дворец. Вдруг она обсуждала с той женщиной именно это? Не могла же эта девушка быть такой легкомысленной.       – Ничего. Совсем ничего, – Лия подняла голову, и в ее глазах блеснули слезы испуга или волнения. Видимо, теперь она понимала, что ее любопытство было не к месту и испортило уютный момент. – Но я надеюсь, что убийцу найдут…       – Вы что-то знаете о смерти посла? – хмуро и даже отчасти грубо обратился к ней советник. – Ну же!       – Он умер? О Боги, Сайлас, нет-нет…       Она впервые назвала его по имени; произнесенное ее голосом, оно вдруг стало другим, почти незнакомым. Лия прикрыла рот рукой, и глаза ее выразили неподдельный ужас. Для нее это было новостью, и новостью шокирующей. Вот только Сайласа, вновь охваченного этой манией расследования, вновь наткнувшегося не то на зацепку, не то на мнимый след подробностей из слухов и домыслов, не остановил этот шок. Кельн хотел допытаться до Лии и узнать что известно при дворе. Почему-то именно сейчас он понял, что нужно было вести допрос сразу всех подряд и не медлить.       Борясь с желанием ухватиться за нее, взять за плечи, встряхнуть, привести в чувства, Кельн раздосадовано покачал головой, понимая, что и это не принесет своих плодов.       – Скоро об этом узнает весь город, – сказал он. – Лия! Я настоятельно рекомендую никому больше не говорить о подобном. Слышите? Никому. Нам нужно время во всем разобраться.       – Но ведь если…       – Никому, – резко оборвал ее Кельн, повысив несколько голос.       Лия замолчала. Теперь ее глаза выдавали испуг, который появился благодаря этой резкости со стороны советника.       А ведь все было бы куда проще. Не скажи она этого, они бы дошли до развилки, остановились. Он бы сказал ей тихое «спасибо», взял бы за руку на прощание в несколько коротких мгновений, и дальше бы ощущение легкости осталось до следующего утра. Лия бы улыбнулась так грустно, почти печально, от чего бы у Сайласа защемило сердце. Кельн поблагодарил бы ее от всего сердца за спасение от лишних мыслей и путаницы в них. Но…       Но все вышло совсем иначе. Не так, как обычно представляет себе мужчина, выходя с девушкой на прогулку.       – Господин советник, все в порядке? – послышался за спиной знакомый голос.       Руфий. Командир гарнизона возник тут довольно внезапно, и от его появления склизкое ощущение внутри усилилось. Кельн обернулся, глянув на стоявшего поодаль солдата и его довольное лицо, будто стражник застал нарушителя покоя за чем-то дурным. С другой стороны, его появление заставило улыбнуться и Сайласа.       Глядя на товарища, Кельн усмехнулся. Теперь версия с его поисками Лии среди ночи после банкета могла иметь маломальские подтверждения.       – Лия, можете идти. Нам нужно поговорить с господином Кельном наедине, - деловито произнес он, даже не обращая внимания на девушку.       Девушка бросила на Сайласа быстрый, испуганный взгляд, потом опустила глаза и, не проронив ни слова, развернулась и зашагала прочь. Само собой, Кельн не стремился ее остановить, учитывая, что между ним и Руфием действительно мог состояться важный разговор. Но честно признаваясь себе, он бы хотел окликнуть ее, сказать что-то ободряющее, извиниться за свою грубость, за тот резкий тон, который сорвался с его губ, когда он услышал вопрос о расследовании. Но слова застряли в горле, потому что Руфий уже подошел ближе и теперь стоял рядом, сцепив руки за спиной, и смотрел на удаляющуюся девушку с выражением, которое трудно было назвать иначе как одобрительным.       – Славная девушка, Сайлас, – сказал тот. В голосе его мелькнуло что-то тусклое, едва уловимое, но ни что иное, как одобрение и интерес. – И мать у нее хорошая. Элиза служит двору верой и правдой уже много лет. Хотя, конечно, думается мне такому хрупкому цветку, как Лия, подойдет более крепкий солдатский типаж.       – Что тебе нужно? – спросил он, поворачиваясь к Руфию, и его голос прозвучал глухо, почти безразлично, хотя внутри все медленно закипало от слов товарища.       – Ищу тебя как раз. Удачно, что ты появился тут, – ответил легат, и его лицо, освещенное последними лучами заходящего солнца, вдруг стало серьезным, почти мрачным. Казалось, сказанное неуместное замечание по отношению к Лие, было для него будничное забавой и он не стал как-то на нем фокусироваться, быстро переключившись на иную тему. Руфий оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости лишних ушей, и сделал шаг ближе, понижая голос до шепота. – Начинают ходить неприятные слухи про тебя. Ты уж держи себя в руках. Не хотелось бы еще за тобой подметать осколки твоих ошибок.       Сайлас ничего дельного не смог ответить. Вернувшись на рельсы недовольного волнения, он лишь отшагнул от солдата, и двинулся медленно прочь от дворца, желая успеть к сумеркам до дома.       – Ты влюблен в нее, Сайлас? – спросил Руфий, хмыкнув вслед.       – Не знаю какое тебе с этого дела, – ответил наотмашь советник, не обернувшись.       – Опасно это, – Руфий покачал головой, чуть громче говоря вслед Сайласу. – Влюбляться в женщину, которая служит при дворце. Особенно сейчас. Особенно когда вокруг столько секретов, которые могут уничтожить всех нас.       Ответа не последовало.       Слова Руфия повисли в воздухе, тяжелые, как свинцовые гири, и Сайлас чувствовал их всем телом, всем своим существом, но не мог заставить себя ответить, потому что ответа не было. Все дальше удаляясь от Руфия, от дворца и места последнего диалога с Лией, Кельн приближался ближе к дому, стараясь думать лишь об одном: день был закончен.