Эпилог.

***

Имперский город. Штаб-квартира Пенитус Окулатус

День, когда Сайлас Кельн покинул Солитьюд

      – Кто бы мог подумать, что все так сложится, а?              Размяв шею, он бросил взгляд за окно.              Аврелий Квинт вглядывался в небо, которое нависало над Имперским городом. Окна его кабинета выходили прямиком на Башню. И вот так, стоя и засматриваясь вдаль, за линию горизонта, который ему застилала эта величественная громадина, бросающая тень на него, на город, он чувствовал себя меньше всех проблем мира.              Что может быть еще больше, чем она?              Сжатый в его руке пергамент с императорской печатью, становился тяжелее и тяжелее с каждой секундой. Бумага была теплой от того времени, сколько он удерживал ее при себе. Теперь он уже четче ощущал ее шершавую поверхность, смятости, потертости, будто бы вновь и вновь пытаясь, сквозь обратную сторону, прочитать судьбу скрытую за сломанной печатью.              За окном, внизу, жила безмятежную жизнь столица: тысячи огней зажигались в домах, экипажи начинали свое движение по мостовым, и над всем этим великолепием возвышалась все она же – Башня Белого Золота – холодная и величественная, как сама Империя. Быть может, не такая, какой он ее помнил, но достойная того же величия в будущем. Аврелий смотрел на нее и думал обо всем, пока ему не становилось тревожно и вместе с тем… чуточку легче?              Так ведь бывает: отъявленные патриоты своего государства вольны страдать таким недугом, как созерцание величия и символов.              И, как водится, за величием Империи всегда стоят люди. Ни много ни мало, но так было прежде, так будет и после. Кто-то возвышался над ней целиком, как, например, император. Другие же властвовали ею и правили ее судьбу в тени. Такими были и они – неизвестные раньше и дальше, агенты властителя всего Тамриэля.              Пенитус Окулатус – тайная служба Империи, созданная еще во времена Тит Мида Первого, годами служила незримым щитом и мечом императоров. Конечно, с тех пор не так много сменилось правителей, стоявших во главе Империи. В конце концов, династия Септимов закончилась, и теперь уже новые властители определяли путь Сиродила и остатков близ лежащих провинций. Но с момента основания, агенты Окулатус действовали в тени, собирали информацию, устраняли угрозы и следили за тем, чтобы ни один заговор не остался незамеченным. Вот она их миссия. Вот она их задача всецело. Придя взамен Ордена Клинков, они первым же делом были определены в своей сути, как теневые противники Талмора.              Аврелий Квинт был одним из лучших среди них; человеком, чье имя знали лишь самые доверенные лица в Имперском городе, и чье лицо было известно только тем, кому суждено было умереть от его руки. Они были и палачами, и разведчиками, и гонцами – не было никакой преграды для них.              Самому же Аврелию Квинту было порядка сорока лет. Его лицо хранило следы долгой службы, бессонных ночей и тысячи принятых решений, от которых кто-то обретал шанс на жизнь или неизбежную смерть. Серые глаза его были острыми, как лезвие, оставляя след в генеалогии кого-то, кто водился с эльфами. Это была темная сторона его биографии, как он считал сам. Но в этих глазах так и читалась холодная, проницательная мудрость. Не было в его жизни более мрачного пятна, чем поступки.              Коротко стриженные темные волосы были безупречно уложены назад, а его черной-красный мундир с золотистыми нашивками, казалось, был создан для того, чтобы подчеркивать его безупречную выправку. Он был воплощением дисциплины, что отличала лучших агентов службы, и уж точно лучших солдат Империи. Справедливо было бы сказать, что Аврелий Квинт был и патриотом своего государства, и ровно в той же степени фанатиком.              За его спиной, выстроившись в ряд, стояли четверо солдат, ждущих распоряжений. Их лица были бесстрастны, как каменные маски; в их суровых глазах читалась готовность бескомпромиссных исполнителей. Все они были собраны как из одной бойцовской ямы. Каждый из них был готов отдать жизнь за Империю, если потребуется.              Они ждали его слова.              – Император подписал приказ, – сказал Аврелий Квинт, поворачиваясь к ним. – Мы отправляемся в Скайрим. Наша задача присутствовать при расследовании смерти талморского посла. Мы должны убедиться, что Империя сохраняет контроль над ситуацией, и что расследование ведется честно. Виновные будут наказаны, никаких сомнений быть не может. Но мы также будем искать убийцу и тех, кто стоит за ним.              Он сделал паузу, давая своим словам осесть в тишине, и продолжил, понизив голос почти до доверительного шепота:              – Талморцы уже готовят свой отряд. Я получил сведения от наших агентов в Саммерсете. Мы должны прибыть раньше или, по крайней мере, не позже них. Как бы там ни было, наши полномочия достаточно широки, но мы не должны злоупотреблять ими. Наша цель отыскать убийцу и быть посредниками между волей императора и произволом эльфов. Помните, что в Скайриме сейчас напряженная ситуация, и любое неосторожное слово или действие может привести к катастрофе. Я... знаю, что вы не привыкли к подобного рода вещам, но...              Квинт умолк. Послышался недовольный вздох. Солдаты молчали, пока в их читалась спокойная, уверенная решимость, не сменившаяся ни на миг. Командир продолжил:              –Увы, но мы должны обеспечить безопасность представителей Талмора. Любая провокация среди населения против эмиссаров или юстициаров приведет к неизбежному конфликту. Император приказал не допустить этого любой ценой. Естественно, мы не будем вмешиваться в их дела и ходить по пятам. Но в наших интересах, чтобы они приехали и уехали в прежнем составе.              Оглядев солдат, тем самым убедившись, что на их лицах нет ни тени сомнений или возмущения, он довольно кивнул.              – Выступаем через час, – сказал он, убирая приказ в кожаную сумку, которая висела у него на поясе. – Нам предстоит долгий путь. Я хочу, чтобы вы проверили снаряжение и были готовы к любым неожиданностям. Вперед!

***

Острова Саммерсет. Город Алинор, столица

Дворец Талмора

То же время.

      Сарион Нелиал. Лорд и член партии Талмор. Он не ждал, когда роковой час будет пробит, и тоже готовился к отбытию. Вести шли до него столь быстро, сколько письма королей долетают до императоров.              Ветер доносил до него запах соли и водорослей, смешивая его с ароматами экзотических цветов, которые росли в садах Алинора. Казалось, сам воздух был пропитан вековой мудростью и надменной грацией, которая отличала высших альтмеров. Но Сарион не чувствовал ни мудрости, ни грации. Что0то внутри подсказывало… нет, подпитывало его холодную, ледяную пустоту, которая заполнила его душу с тех пор, как он стал подозревать случившуюся гибель Эранора.              Сарион был высоким, даже по меркам альтмеров, с аристократической худобой, которая отличала представителей древних эльфийских родов. Его лицо, бледное и в какой-то мере безупречное, могло бы показаться красивым, если бы не холодная, ледяная суровость, которая застыла на нем навсегда. Он вызывал трепет и почтение у тех, кто смел приблизиться к нему. Длинные его серебристые волосы, спадающие на плечи, были перехвачены простой серебряной диадемой, покуда в его глазах – светлых, почти прозрачных, с вертикальными зрачками – читалась вековая усталость. Самый распространенный признак существ, живущих слишком долго.              Он смотрел на море, вдыхая холодный воздух, пока позади шептались приглашенные им спутники.              Это были двое воинов в тяжелых доспехах, украшенных символами Доминиона, и двое магов в темных мантиях, расшитых золотыми рунами. Но среди них была и еще одна фигура – молодая эльфийка в строгом черном одеянии.              Эленвен.              Ее глаза, темные и глубокие, смотрели на Сариона с глубокой преданностью ученицы, следующей вслепую за своим наставником. Эленвен, справедливости ради, была одной из самых талантливых агентов партии, которую Сарион лично обучал искусству тайной войны. Она была молода, амбициозна, и ее глаза горели тем же огнем, который когда-то горел в глазах самого Сариона, когда он начинал свою карьеру. Грешно перед предками было бы отказаться от такого наследия и ей, и ему.              Сарион знал каждого из них: они были лучшими из лучших; они были ветеранами, теми, кто прошел через Великую войну, кто видел смерть и разрушения, и кто не боялся ни богов, ни людей. Лучшие из воинов-меров, что мог бы себе представить весь Алинор.              – Мы отправляемся в Скайрим, – сказал он, разминая затекшую шею. – Пора встретиться с королем Истлодом.              Незадолго до этого дня Сарион все еще думал о том, как они вместе с Эранором стояли здесь и обсуждали будущее Доминиона, мечтая о мире и том дне, когда войны останутся в прошлом, и альтмеры и люди смогут жить вместе.              Теперь эти мечты казались ему наивными, почти смешными.              – Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, – сказал он, и его голос стал громче, властнее. – Скайрим – это… норды. Дикие, упрямые варвары, готовы уничтожить друг друга из-за своих глупых идеалов. Империя слаба, раздроблена, и она не может контролировать то, что происходит на ее окраинах. Это идеальная возможность для нас показать свою силу. Заодно мы проверим как поживают наши друзья. Мы отплываем совсем скоро, и я жду от вас хладнокровия, готовности и профессионализма. Нужно быть готовыми ко всему. Что бы ни случилось с господином Эранором, мы обязаны отыскать его и вернуть на наши земли. Сделайте все, чтобы Доминион гордился нами!

***

Виндхельм

День похорон Хога Буревестника

      Виндхельм был окутан серым, траурным туманом, когда тело Хога Буревестника предавали земле. Город, всегда гордившийся своей древней, суровой нордской славой, сегодня казался притихшим и поникшим, как старый воин, оплакивающий падение всего, что он любил. Улицы были заполнены людьми – сотни нордов пришли отдать последнюю дань уважения своему ярлу. Их лица были суровы и непроницаемы, глаза полны слез то ли от горя, то ли от холода. В воздухе витал тягучий запах печали: смесь сырой земли, дыма погребальных костров и всепоглощающей тишины, которая нарушалась лишь приглушенными рыданиями да гулкими голосами похоронной процесии.              Ульфрик Буревестник стоял у края могилы, вырубленной в вечной мерзлоте истмаркской земли, и смотрел на гроб, в котором покоился его отец. Он был одет в простой черный плащ, тяжелый и грубый, и его лицо, обычно суровое и непроницаемое, сейчас выглядело изможденным, бледным... безжизненным. Дорога из Имперского города отняла у него много сил, и теперь он стоял перед могилой главы клана, перед правителем этих земель. Перед телом своего отца. Ульфрик все отчаянно пытался найти слова, чтобы попрощаться с человеком, который дал ему жизнь и который был для него воплощением всего нордского духа, но слова, как назло, не складывались между собой. Не было сил. Но люди явно ждали, что последний Буревестник скажет свое слово. Глаза его, запавшие и красные от бессонных ночей, были устремлены на полированную крышку гроба. В них читалась такая животная боль, что те, кто стоял рядом, невольно отводили взгляд.              Ульфрик был разбит. Зол. Ульфрик был полон скорби и решимости.              Ветер с моря завывал над кладбищем, сливаясь с голосами скальдов, которые пели древние песни о героях, о битвах, о том, как славно умереть, сражаясь за свои идеалы. Скайрим всегда был землей воинов, землей тех, кто не кланялся никому. Сегодня Скайрим провожал достойнейшего из своих сынов в Совнгард              – Отец, – внезапно нарушил траурную тишину Ульфрик, поднимая глаза к небу. – Ты был лучшим из нас.                     Когда гроб опустили в могилу, Ульфрик взял горсть мерзлой земли и бросил ее на крышку. Земля ударилась о дерево с глухим, тяжелым звуком. Этот стук был похож на ненужное напоминание о том, что жизнь действительно конечна, каким бы сильным нордом ты бы ни был.              – Совнгард ждет, отец...              Не было пышных речей. Не было обращений к народу, ждавшего слова наследника. Ни у кого ведь и ни было сомнений, что теперь место ярла займет именно Ульфрик. Все были уверены. Не станет же король препятствовать и этому?              После похорон, когда толпа разошлась и на кладбище остались только самые близкие, Ульфрик направился в Дворец Королей. Он шел по узким, мощеным улицам Виндхельма. Люди, что встречали его, учти склоняли голову к груди, а кто-то и вовсе фанатично опускался на колени.              «Что с ними? – думал он. – Чего они ждут от меня?»              Конечно, он понимал, что они верили в него. Ульфрик был тем человеком, который прошел через тюрьму, через пытки, через войну, сражения, годы унижений, и который внезапно вернулся, чтобы занять свое законное место в своих землях. Вот кем он был для них – символом. Символом свободы.              Когда он вошел в тронный зал, его встретили глубокой тишиной. Советники, старые воины, друзья, купцы, именитые обитатели Истмарка и ближайших владений – все они стояли вокруг стола главного зала, в ожидании его слова. Ульфрик прошел к трону, который принадлежал его семье веками, и остановился перед ним.              – Сыны Скайрима, – сказал он достаточно громко, чтобы эхо подхватило его голос под своды дворца. Повернувшись ко всем, кто глядел на него – кто с вызовом, кто с уважением – он был намерен сказать свое слово, чтобы оно неоспоримо звучало для каждого. – Я не собираюсь ждать, пока вы соберетесь и проголосуете за мое назначение. Я не собираюсь играть по правилам, которые установила Империя. Я – сын Хога Буревестника, и это мое законное место. Я буду править Виндхельмом так, как считаю нужным. И я буду править с теми, кто верен мне.              Он повернулся к норду, который стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на него с холодной, преданной уверенностью. Немногие знали его, но Ульфрик знал этого мужчину достаточно, чтобы отыскать в его стороне поддержку. Это был Йорлейф, старый товарищ Ульфрика. Его сподвижник. Его будущая правая рука. Его опора.              Кивнув другу, Ульфрик вновь окинул собравших нордов взглядом и жестом приказал стражникам у входа подойти ближе к столу собраний. Неизвестно к чему, но несколько вооруженных стражников приблизились к собранию, окружив стол.              Зал взорвался гомоном. Гости дворца переглядывались, перешептывались, выкрикивали вопросы – все разом, перебивая друг друга. Кто-то требовал объяснений, кто-то возмущался нарушением традиций. Но волновало ли это Ульфрика? Конечно же нет. Он смотрел на них с холодной, ледяной уверенностью, которая не оставляет места для сомнений.              «Кто рискнет оспорить волю наследника?»              – Я знаю, что вас не устраивает подобное. Моего отца выбирали иным путем на это место. Что я могу сказать вам? – сказал он, и его голос перекрыл шум. Разведя руками, он сделал шаг назад, и демонстративно занял трон ярла, усаживаясь на свое новое место. – Времена меняются.              Те, кто ощущали за спиной стражу, окружившую их, и не думали спорить. Ультиматум Маркартского медведя был принят единогласно. Люди были напуганы и преисполнены уважения, смирения. Ульфрик же чувствовал, как внутри него разливается холодная, твердая решимость.              Он не собирался ждать, пока кто-то другой решит его судьбу. Он будет решать ее сам.

***

      Тем временем по всей провинции, от Виндхельма до Солитьюда, от Вайтрана до Маркарта, начали происходить странные и тревожные события. Ярлы, вернувшиеся в свои владения после совета, оказывались на перепутье.              Им предстояло тоже сделать тяжелый выбор.              Многие из них уже наперед знали, что Истлод будет защищать Империю и Скайрим, но они также знали, что Ульфрик может оказаться убедительнее в своих действиях. Как бы ни странно оно было, но и Истлод, и Ульфрик собирались сражаться за свободу Отчизны. Вот только одна из этих сторон предлагала больше для народа нордов. Независимость.              Для многих из ярлов Ульфрик был союзником в прошлом. Других не удивляло ничего в сложившейся ситуации, а ощущение приближавшейся войны и раздора внутри Скайрима давно нарастало в сердцах этих людей. Какую бы сторону ярлы не приняли, гражданская война была так близко, как не был близок прочий конфликт на их памяти.              Все, однако, складывалось хуже в другом аспекте.              На дорогах Скайрима юстициаров Талмора находили мертвыми. Сначала это были единичные случаи – то один нерадивый эльф, то другой. Все они оказывались убитыми в глухих лесах или на уединенных тропах между восточными землями. Их тела находили все чаще, что говорило о двух вещах: Талмор наращивал свое влияние в провинции, что привело к недовольству нордов и открытому сопротивлению. Норды, которые не могли больше терпеть присутствие эльфов на своей земле, начали охоту. Свой эффект это возымело: последние недели не было в землях восточного Скайрима ни одного эльфа. Многие уже связали это с происками Ульфрика, но на деле же Талмор перестал бездумно лезть в пасть зверя. Талмор стал вести себя осторожнее.              Эльфы, в свою очередь, были все же довольны тем, что происходит. Они видели, как Скайрим раскалывается на части, как норды готовы уничтожить друг друга, и они понимали, что это идеальный момент для того, чтобы показать свою силу. Каждое новое убийство юстициара становилось для них доказательством того, что провинция неспособна контролировать себя, что она нуждается в порядке, который может установить только Талмор. Теперь оставалось лишь ждать новой яркой вспышки, что разожжет пламя.              Маленькие ячейки недовольных, разбросанные по всей провинции, начинали объединяться. Шли толки о том, что пора сказать свое слово против альтмерского произвола. И они все больше верили в фигуру Ульфрика, которую сами возвели себе, подобно идолу. Ульфрик становился божественнее Талоса в глазах отчаявшихся и притесненных.              Случилось именно то, против чего стояли идеалы Талмора.

***

      Бездна раскрылась перед ним. Присутствие того, что всегда было там, в самых глубинных слоях его сознания, куда он никогда не осмеливался заглядывать. Бездна была полна тем, что он отрицал, тем, что он подавлял, тем, что он хоронил под грудами повседневных забот, под масками учтивости и иллюзией порядка, которую он так тщательно выстраивал вокруг себя, словно крепостную стену, за которой можно было спрятаться от собственной сути. Но стены рухнули, ибо стены, возведенные на песке самообмана, не могут устоять перед напором истины, и истина эта ворвалась в него, как холодный ветер врывается в разбитое окно.              Он стоял нагим перед лицом ужаса.              Бескрайнее пепельное поле. Пепел этот был живым, словно дышал, распускал пепельные руки и взбирался на его плечи. В ужасе он поднимал руки, которые поднял, пытаясь защититься, но бесполезно: пепел был везде. Воздух. Кровь. Кожа. Он был им самим, и каждая крупица его существа была лицом. Тысячи лиц глядели на него из бездны, застывшие в беззвучном крике. Они сияли. Они блестели. В отражении этих бездонных глаз он видел себя – каким он был на самом деле: существом, состоящим из трещин, из которых сочился тусклый, умирающий свет. Свет тысяч звезд.              Небо над ним было раной. Раной багровой, пульсирующей, которая то расширялась, то сжималась в такт чужому дыханию. Он слышал голоса, но не мог разобрать ни слова из того, что они пытаются донести до него. Вместо этого голоса бездны лезли настырно в его душу, заставляя в ней поселиться все то, что он всегда знал.              Это будет, это уже есть, это никогда не закончится. Сколько не избегай этого вселенского ужаса, но попытки убежать будут лишь новой формой бегства.              Мир разорвался. Ткань реальности, которая казалась ему такой прочной, такой незыблемой, разорвалась, как старая, истлевшая материя, и из разрыва хлынул Скайрим. Вернее, его изнанка. Скайрим, который стал тем, чем никогда не должен был стать никогда. Леса, горы, поля, города – они все охвачены пламенем. Пламя пожирало цвета, превращая их в багровую пульсирующую кашу; оно пожирало звуки, превращая их в низкий, гулкий стон, который исходил из самой земли; оно пожирало формы, превращая их в нечто текучее, что не поддавалось определению. Пламя изымало жизнь.              В этом пламени он видел Солитьюд, который превращался в огромный костер. Его стены трескались, из трещин сочилась кровь.              Он видел Вайтран и древо Златолист, что корчилось в огне. Оно молило о пощаде, но пощады не было. Ибо небо было глухо, ибо небо было лишь раной. Не было ни сострадания, ни милосердия, а лишь равнодушие. Абсолютное, ледяное равнодушие, которое было страшнее любой ненависти.              Он видел людей, которые бежали по дорогам. Лица их были искажены ужасом. Крики их, пронзительные и отчаянные, разрывали тишину, сливались в единый вопль. Они падали один за другим, истекая кровью, пока она заливала землю, делая ее черной и липкой, превращая ее в болото. Он не мог отвести взгляда, не мог закричать, не мог проснуться, потому что он был прикован к этому видению. Этот сон не мог закончиться и Сайлас понимал: он видит самый страшный сон, самое жуткое видение, которое предвещало ужас, сошедший на землю.              И тогда он увидел драконов. Десятки, сотни, тысячи. Их глаза были его глазами. Крылья их застилали солнце, резали небо на новые рваные раны. Они знали все, что он сделал, все, что он не сделал, все, что он мог бы сделать. Их голоса и отчаянный рев, полный ненависти, разносились над землей, как раскаты грома. Земля дрожала, пока их тени падали на города, на деревни, на людей, которые смотрели вверх с безнадежным отчаянием, понимая, что спастись невозможно.              Пламя окутало весь Скайрим. Не было жизни в этом месте, которое поглотил кошмар. И в центре этого кошмара стоял он – Сайлас Кельн.              Он пытается закричать. Он пытается вырваться. Он пытается проснуться.              И вдруг, сквозь этот хаос, сквозь этот ужас, сквозь эту бесконечную боль, он услышал голос. Он услышал голос, который он знает лучше, чем свой собственный.              И голос молвил ему:              – Проснись...