Глава 18.

***

Солитьюд. Синий Дворец.

Утро того же дня

Несколько часов спустя после отъезда Сайласа

      Холодный свет пробивался сквозь окна королевского кабинета, ложась на каменный пол длинными, косыми прямоугольниками. В этих отсветах танцевали бесконечные пылинки, поднятые неосторожным движением, которое, нет-нет, да случалось в моменты беспокойства. За окнами же простирался как прежде Солитьюд – серый, настороженный, притихший, как зверь. Город, который заслужил себе право быть гордостью Скайрима, его жемчужиной на берегу Моря Призраков, сегодня казался почему-то таким чужим и враждебным. Ветер хлестал в стекла, сены дворца, и его завывания были похожи на голос самой судьбы, которая напоминала: мир несправедлив, а время неумолимо.              Истлод стоял у окна своего кабинета, глядя на серое, тяжелое небо, которое нависало над провинцией, куда удавалось забросить свой взор. Король смотрел на город, раскинувшийся на утесе, и чувствовал, как внутри него нарастает напряжение.              Он знал, что его мир рушится.              Смерть Эранора, вынужденный совет ярлов, Ульфрик Буревестник, который теперь стоял над всем Истмарком и Виндхельмом в частности; и этот проклятый заговор, который опутал Скайрим, как паутина. Каждый новый день приносил новые проблемы. Истлод чувствовал, как его силы иссякают, терпение тает, а гнев, который он сдерживал годами, начинает прорываться наружу.              Такие моменты затишья он приравнивал к возможности побыть наедине с собой. Но, увы, таких мгновений было все меньше и меньше…              Когда дверь его кабинета распахнулась без стука, он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемым, и все же, в глазах было видно вселенское недовольство. На пороге стоял секретарь: молодой бретонец с бледным, испуганным лицом и дрожащими руками.              – Ваше величество! – выдохнул он рвано, произнеся обращение срывающимся, неестественно высоким голосом. – Прошу прощения, что врываюсь, но... но в городе беспорядки. Ночью стражники ворвались в Коллегию Бардов. Город гудит, как потревоженный улей.              Истлод не шелохнулся. Его пальцы сжались в кулаки, но лицо оставалось спокойным, почти безразличным. Склонив голову чуть на бок, он прищурился, глядя на слугу.              – Беспорядки? – переспросил он. – Кто устроил эти беспорядки? Кто устроил аресты?              – Известно кто, ваше величество… Командир Руфий! – ответил секретарь, опуская глаза.              Истлод молчал. В его голове проносились мысли, быстрые и холодные, как десятки летящих острых ножей. Руфий, которого он считал надежным и преданным, устроил самовольные аресты. И если город возмущался, известно чем это закончилось. Оставалось лишь надеяться, что пострадавших не так много. Но почему король оказывался в неведении, когда настали такие времена? Теперь Истлода охватывал праведный гнев              – Где он? – спросил Истлод сквозь зубы. – Где сейчас командир Руфий?              – В казармах, ваше величество. У себя...              Стремительно миновав фигуру прислуги, король размашистым суетным шагом покинул кабинет. Он шел по коридорам Синего Дворца, и слуги, которые встречались ему на пути, отступали в стороны, кланяясь, но он не замечал их.              Истлод не понимал отчего все это случилось с ним и с его городом. Он думал о Скайриме, о порядке, который он должен был поддерживать, и о том, как один человек мог поставить под угрозу все, что он строил. И ради чего?

***

      Тит Руфий сидел в своей небольшой комнате, примыкавшей к главному караульному помещению. Комната была небогатой кровать, стол, стул, сундук с вещами и стойка для оружия, на которой висел его старый имперский меч, покрытый сетью тонких царапин. Здесь не было ни картин, ни гобеленов, и ничего иного, что могло бы говорить о том, что это место примыкает к дворцу.              Здесь он был один. Собственно, как всегда, один. Занятно, но даже когда вокруг него суетились стражники и он отдавал приказы, в глубине души он оставался таким же одиноким человеком, который привык рассчитывать только на себя. Руфий не ждал от мира ни жалости, ни понимания. Его жизнь была выстроена как крепостная стена, по натуре своей ровная, неприступная. Но за этой стеной скрывалась пустота и одиночество, которые он заполнял усердной работой. Все, что не было службой, казалось ему бессмысленным.              Сорок зим миновало с момента его появления на свет.. Лицо его, изрезанное глубокими морщинами, хранило следы долгих лет, проведенных под палящим солнцем Сиродила и под ледяными ветрами Скайрима. Темные волосы, коротко остриженные по-военному, делали скидку его возрасту, не обрамившись за жизнь ни единым седым волосом. И, как бы там ни было, стоит сказать, что Тит Руфий был все же не по годам крепок и бодр.              Он был самым правильным имперцем в том смысле, в каком стоит воспринимать имперцев. Не только внешне, естественно, но и душой. Руфий родился в маленьком городке недалеко от Скинграда, в семье мелкого землевладельца, которая потеряла все во время политических интриг, сотрясавших Империю в последние годы Третьей Эры. Отец его, человек суровый и молчаливый, умер, когда Титу было двенадцать, оставив после себя лишь долги и память о том, что мир несправедлив. Мать работала прачкой, чтобы прокормить себя и сына, и умерла от внезапной болезни, когда Руфий был на границе между юностью и взрослой жизнью. С тех пор одиночество следовало с ним рука об руку.              Он помнил свое детство как череду унижений. Они всегда жили в доме, который когда-то принадлежал его деду, а затем отцу, но теперь все-таки был заложен кредиторам. Каждое утро он просыпался с чувством голода и страха о того, что сегодня может последний день, когда у них еще есть крыша над головой. Руфий с самого детства видел и слышал, как мать плакала по ночам, молясь богам, которых давно перестала слышать. Он видел, как люди, которые когда-то кланялись его отцу и были его верными друзьями, проходили мимо, не замечая их. Сентус. Дядюшка Горм. Селиния. Все они отвернулись от них, когда бедность настигла семью Руфий. Тит понимал, что не было ни чьей вины в этом, но в душе его росла ненависть к этому миру, который был так несправедлив во всем.              Когда ему исполнилось семнадцать, он ушел из дома. Ну, из того места, что когда-то считалось домом. По сути своей, это была ночлежка, где они перебивались с матерью сном после трудов на окраинах Скинграда и соседних поселений. Оставшись наедине с собой после череды потерь, Руфий просто в один день поднялся с постели, собрал скудные пожитки в старый мешок, повесил на пояс отцовский меч, который когда-то принадлежал его деду, и ушел в Имперский город. Там он завербовался в легион.              Удивительно, но армия стала для него спасением. Тит никогда не питал страсти к военному делу, но очень быстро втянулся, наблюдая, как армия уравнивает всех. В ней не было ни бедных, ни богатых, а лишь солдаты. Здесь ценились дисциплина, сила, готовность подчиняться. Уже потом Руфий обнаружил, что сам оказался прирожденным солдатом: обыстро учился, быстро продвигался, быстро завоевывал уважение командиров. Трудно сказать, что его ценили или любили, ведь заняв уже офицерское место, выяснилось, что он был слишком жестким. Но его боялись, а в армии, как правило, страх часто был лучшим союзником, чем любовь.              Шли годы. Он прошел через несколько кампаний в Хаммерфеле, где сражался с бандитами и мятежниками, потом его перевели на границу с Эльсвейром, где он участвовал в стычках с каджитами, которые не хотели платить налоги. К тому времени, когда началась Великая война, Руфий уже был центурионом. Война стала для него испытанием, которое либо ломает человека, либо делает его несгибаемым.              Руфий принял второе кредо.              Он сражался при Красном кольце. Тяжелые годы вошли в его жизнь. Последние – особенно. Ведь именно тогда он получил свое ранение. Глупость ведь, не так ли? Случайная стрела, пущенная рукой неизвестного лучника в одной из последних стычек. Стрела вошла в колено, повредила кость. Начались месяцы восстановления, лазаретов. Тит был комиссован почти сразу же, так что конца войны он почти не застал. Но, слава богам, рана зажила, хотя колено так и не восстановилось полностью. Руфий мог ходить, бегать, но этого было недостаточно для тех, кто определил его в ветераны и отправили на покой. Так, его комиссовали, присвоили звание легата и выслали в мирную жизнь с медалью, пенсией и с чувством, что его жизнь закончилась.              Он не знал, что делать: армия была его домом, без нее он чувствовал себя пустым, потерянным, ненужным. Шло время, и Руфий безуспешно пытался найти работу в Имперском городе, пока гражданская жизнь казалась ему чужой. Таким, как он, сложно было находиться среди людей, не готовых выполнять приказы и ходить строем.              И тогда он получил приглашение от старого друга наведаться в гости на север. После службы они долго не виделись, и решили тряхнуть стариной, вспомнить годы службы, выпить с десяток кружок нордского эля. Предстояла дорога до Скайрима.              Руфий прибыл в Солитьюд через несколько месяцев после подписания Конкордата, чтобы встретиться со старым товарищем. В это время, в послевоенные годы, город казался ему серым и отчужденным от самого себя в звании «город». Норды смотрели на него с подозрением, но, как выяснилось, приезжих тут было достаточно, так что это не было чем-то необычным для местных. Тогда-то старый друг Тита, после его сетований на тяготы мирных лет, посоветовал обратиться к канцелярии короля Истлода, чтобы попробовать себя в роли командира стражи.              Кто бы мог подумать, что война не оставила в Скайриме толковых военачальников? Сколько же нордов не вернулось с полей?              И так началась его служба при дворе Верховного Короля. В первые годы он работал как одержимый: реформировал городскую стражу, ввел новые правила, ужесточил дисциплину. Первые годы он лично патрулировал улицы, проверял посты, допрашивал преступников, устраивал облавы на портовых контрабандистов. Он хотел, чтобы Солитьюд стал идеальным городом, где не было бы места хаосу. И ему это удалось… отчасти. Вместе с этими достижениями он приобрел репутацию жестокого командира стражи, который уводил в катакомбы преступников и возвращал их сломленными.              Да и с подчиненными он был суров. Он требовал от них того же, что требовал от себя: абсолютной дисциплины, полного подчинения, готовности умереть за порядок. Он не терпел ошибок, не прощал слабости, не закрывал глаза на нарушения. Хоть многие стражники и побаивались его, но никто не мог сказать, что он был несправедлив. Эта железная справедливость делала его одновременно уважаемым и ненавистным. Руфий не искал любви, лишь следовал достижению результата.              И с горожанами он был холоден. Редко можно было заметить Руфия на праздниках, в тавернах или рынке. Командир стражи воспринимал людей как массу, которую нужно контролировать. Он облачился в пастуха, и решил, что теперь этого его буйное стадо, которое нужно пасти. Все это делало его чужим для тех, кого он защищал, подобно пастушье собаке, но никак не пастуху.              Он хотел большего. Конечно, он всегда хотел большего! Ему хотелось командовать не просто стражей, а, как в старые добрые, войсками. Ему хотелось быть правой рукой короля. Ему хотелось… хотелось… хотелось… Но Истлод не доверял ему этого! Король видел в Руфии хорошего исполнителя, надежного солдата, а этого было мало для советника, которому можно доверить судьбу провинции. Как бы Тит не сопротивлялся этой мысли, и все же, это была самая горькая правда, которую Руфий не мог принять.              Видимо, в этом крылись причины того, почему он завидовал Сайласу Кельну. Этому имперцу, который появился при дворе Истлода несколько лет назад, как будто из ниоткуда. Странно, но они оба солдаты, оба ветераны. Однако Руфий не видел в Кельне солдата, по крайней мере, не в том смысле, в котором Руфий понимал это слово. Это был дипломат, советник, человек, который умел говорить, убеждать, держать себя на людях. Он был тем, кем никогда не мог стать Руфий.              Они встречались на официальных приемах, обсуждали дела. Сайлас был умен, остроумен, и с ним было легко. Руфий не мог понять, почему этот человек вызывает в нем такую смесь уважения и ненависти.              Но теперь он понимал! Сайлас был свободен. Он не был связан ни дисциплиной, ни долгом, ни той железной клеткой, которую Руфий сам построил вокруг себя. Даже Истлод доверял ему. Доверял так, как никогда не доверял Руфию! Руфий видел это и ненавидел. Не Сайласа, нет! Конечно же, нет. Как можно ненавидеть человека, который никогда не делал ему ничего плохого? Он ненавидел то, что Сайлас получил и чего он, Руфий, был достоин больше, как ему казалось. Он ненавидел свою собственную неспособность быть тем, кем надо быть.              Он ненавидел свою жизнь.              С годами это чувство переросло в холодную, расчетливую уверенность. Стоит помнить, что Истлод стар, а значит, его дни сочтены, как и у любого смертного. Болезни, возраст, бремя правления – все это постепенно подтачивало его силы. Рано или поздно король умрет, и тогда на трон сядет юный Торуг. В этот момент Скайриму понадобится сильная рука, твердая воля, железная дисциплина.              В этот момент Руфий сможет занять то место, которое ему принадлежит.              Он думал об этом каждую ночь, глядя на огонь в камине. Он не желал Истлоду смерти – нет, это слишком низко для него, чтоб желать зла своему королю. Когда Торуг, юный и неопытный, нуждающийся в наставнике, сядет на трон, именно Руфий будет рядом. Он научит мальчика править. Он покажет ему, что такое настоящая власть. Он сделает из него короля, которым Скайрим сможет гордиться. И будет из его тени властвовать над провинцией… быть может…              Но Торуг не хотел этого. Мальчик избегал Руфия, а вместо этого он проводил время… с Сайласом. Он сидел рядом с ним во время приемов, слушал его рассказы о войне, задавал ему вопросы, улыбался его шуткам. Надо ли говорить, что эта близость, эта доверительность, которую Руфий никогда не мог заслужить, разъедала его душу? Руфий не понимал, что Сайлас давал мальчику то, чего он сам никогда не мог дать –человечность. Торуг не боялся Сайласа и подсознательно избегал Руфия выбирая того, кто был мягче, теплее, человечнее.              Руфий и это ненавидел. Он ненавидел то, что даже мальчик, который еще не знает мира, выбирал не его.              «Ты слишком суров, Руфий, – говорил ему Истлод, когда они обсуждали воспитание наследника. – Мальчику нужно не только железо»              Руфий тогда промолчал. Что ему было сказать, если он действительно не знал тепла и жизни? В глубине души, единственное, что теплил, так этот момент, когда Сайлас ошибется. Когда он совершит ту ошибку, которая разрушит его репутацию и откроет Руфию путь к тому, чего он так хотел. Возможно, даже такими тропами можно было бы дорваться до своих целей.              И теперь этот момент настал.              Но вместе с торжеством он чувствовал и что-то другое. Что-то, что он не мог объяснить: возможно, это была жалость или чувство вины за то, что он радуется чужому падению. Но он подавил эти чувства, как всегда подавлял все, что могло помешать ему выполнить свой долг.              Цель должна быть достигнута.              Он вспомнил свое детство, вспомнил, как стоял на коленях перед алтарем в храме Дибеллы и молился, чтобы мир стал справедливее. Тогда он верил, что боги слышат его. Помог ли ему тогда кто-то? Но теперь он знал, что боги глухи. Остается только надеяться на себя, на свои руки, на свой меч.

***

      Когда король вошел в кабинет Руфия, тот стоял у стола, опершись ладонями о его поверхность. Бумаги были разложены перед ним веером, и он выглядел так, будто готовился к допросу, а не к докладу. Его лицо было напряженным, но в глазах горела холодная, наглая уверенность.              – Ваше величество, – сказал Руфий, склоняя голову в поклоне, но в его голосе не было ни тени почтения. – Я знал, что вы придете.              – Объяснись! – бросил Истлод, не тратя времени на приветствия. Его голос рассек воздух подобно плети. – Какие аресты, чтоб тебя?! Без моего приказа? Ты арестовал людей! Что ты делаешь, Руфий?              Руфий выпрямился, и в его глазах мелькнула искра вызова.              – Я выполняю свой долг, ваше величество. Скайрим в опасности. Заговорщики действуют в самом сердце столицы. Я не мог ждать, пока они нанесут удар и пострадает кто-то еще.              – Ты не мог ждать? – переспросил Истлод, прошипев в ответ. – Ты, командир стражи, не мог ждать моего приказа? Ты решил, что ты сам можешь решать, кто виновен, а кто нет? Ты из ума выжил?! Какие заговорщики?!              – Я знаю, что говорю, ваше величество, – настаивал Руфий. – Хотите верить или нет, но Сайлас Кельн – предатель. Я видел, как он встречался с мятежниками. Я знаю, что он расспрашивал о яде на рынке. Я знаю, что он был в центре всего этого. И теперь он исчез! Он сбежал, как только почувствовал угрозу. Разве это не повод?              – П-повод? Это повод? Ты видел все это лично? – король подобно гончей стал шагать влево-вправо по кабинету, яростно глядя на солдата. Глаза его в ярости бегали из стороны в сторону, иной раз встречаясь со взглядом командира. – Ты видел, как он встречался с мятежниками? Или тебе показалось? Что тебе еще донесли? Где доказательства, Руфий? Где улики, которые ты можешь положить на МОЙ стол?              Руфий сжал челюсти, и лицо его приобрело более суровый вид.              – Доказательства у меня есть, ваше величество. Я видел его после совета в саду Коллегии, где он встречался с Лией. Прежде мы рассматривали версию о том, что кого-то видели в коридорах восточного крыла. Его визит в Коллегию Бардов это подтвердил, но чтобы укрыть Лию, он не выдал всей правды и отчаянно настаивал на том, что это Сибилла, говорил о недовольных нордах. Его исчезновение случилось ровно в тот момент, когда прибыл Ульфрик в Виндхельм. Он ринулся к нему на поклон! Что еще вам нужно?!              – Мне нужен порядок, сукин ты сын! – закричал Истлод, стукнув кулаком по столу так, что с него посыпались вещи. – Мне нужно, чтобы ты действовал в рамках закона, а не так, как тебе вздумается. Ты нарушил порядок в городе! Ты дал людям повод думать, что король потерял контроль. Ты дал талморцам, накануне их появления, повод думать, что Скайрим не может совладать с шайкой недовольных смутьянов! Это ты сделал, Руфий. Не Сайлас! А ты!              – Сайлас Кельн – предатель! – рявкнул Руфий в ответ. – Он связан с мятежниками! Он помогал им! Он исчез, когда мы начали расследование! Это не совпадение, ваше величество! Это не совпадение!              – Где он? – спросил Истлод, и его голос был тихим, но в нем слышалась угроза. – Если ты так уверен в его вине, скажи мне, где он. Где сейчас Сайлас Кельн? Так ли ты успешно вел расследование, если твой главный подозреваемый улизнул от нас?              Руфий замялся. Его уверенность дрогнула, и он на мгновение опустил глаза, переводя дух.              – Я не знаю, – признался он, но тут же добавил, повышая тон. – Но я найду его. Я отправлю своих людей на поиски. Я переверну каждый камень в Скайриме, но я найду его и приведу к ответу.              – Ты не найдешь его! – вновь крикнул король. – Потому что с этого дня ты занимаешься исправлением своих ошибок! Ты отпустишь всех, кого отправил в темницу! Ты подготовишь людей к приезду эмиссаров Талмора и людей императора. Понял меня?              – Я не ошибся! – взорвался Руфий. – Я знаю, что я делаю! Я служу Скайриму, пока вы, ваше величество, сидите в своем кабинете и размышляете о том, как бы не обидеть эльфов! Я действую, пока вы ждете! Я защищаю этот город!              Истлод шагнул вперед, и его глаза встретились с глазами Руфия. В них горел ледяной, безжалостный огонь, который не оставлял места для возражений. Они оказались предельно близко друг к другу, от чего Руфию в миг стало не по себе.              – Ты ни черта не сделал, чтобы решить эту проблему, – почти шепотом прошипел Истлод. – Ты… подрываешь мой авторитет. Ты даешь врагам повод верить в нашу слабость. Ты ставишь под угрозу все, что строилось годами! Теперь люди в курсе, что столица провинции не уберегла дипломата другого государства! И лишь слепые щенки вроде тебя ищут виноватых вокруг!              – Зачем вы защищаете его? – отступился Руфий, с недовольным прищуром глядя на правителя. – Вы защищаете предателя! Почему? Почему вы верите ему больше, чем мне? Я верен вам!              – Меня не волнует твоя преданность или преданность Сайласа Кельна, – ответил Истлод на выдохе. – Меня интересует только судьба нашей земли. Я не знаю, где сейчас Сайлас Кельн. Я не имею ни малейшего понятия, куда он направился. А если и знаю… Нет, я не могу верить тебе, Руфий. Тебе придется очень постараться, чтобы убедить меня в своей правоте. Но ты нарушил мою волю и действовал в своих интересах. Ты позволил своей ненависти управлять тобой! У тебя еще есть вопросы почему Сайлас занимался тем, чем мог бы заниматься ты?              – Это не ненависть, ваше величество, – ответил Руфий хрипло. – Это правда. И вы ее не хотите видеть.              – Ты прав, Руфий, – сказал Истлод, отшагивая назад. – Я не хочу видеть твою правду. Твое счастье, что я не могу никого поставить вместо тебя на такую должность. Каким бы ублюдком ты ни был, решив вершить самосуд на улицах моего города, ты все еще хороший солдат. Иначе же, жизнь твоя бы продолжилась на улицах этого города среди тех, кого ты уже записал во врагов.              Они еще какое-то время стояли друг напротив друга, приходя в себя после этой перепалки. Король был будто бы опустошен, в то время как Тит, одолеваемый смятением и возмущением, был не в силах что-либо молвить.              – Я не знаю чему верить, Руфий, – выдохнул тяжело король, едва не упав в кресло и закрывая лицо руками. Голос его послушался глухо из-под ладоней. – … все идет против нас.              – Позвольте мне найти Сайласа и призвать его к ответу. Его и дочь Элизы – Лию. Они замешаны в этом, я клянусь. Позвольте мне допросить людей!              – Нет! – Истлод вновь ударил кулаком по столу, поднимая взгляд на командира стражи. – Ты займешься тем, что я тебе сказал! Не вздумай трогать дочь Элизы! Иначе, клянусь всеми Богами, ты закончишь на плахе!              – Ваше величество, – Руфий вернулся к столу, глядя на короля. Казалось, что сейчас, именно сейчас, Тит пытается воззвать к благоразумию своего правителя. – Я не смогу обезопасить новых представителей Доминиона, если не буду знать, что они задумали. Я не смогу ничего сделать, пока мы слепы! Мы блуждаем в тенях!              – И что ты предлагаешь? – недовольно отозвался король.              Руфий выпрямился, расправляя плечи. Нужно было попытаться, нужно было сделать то, что могло бы все вернуть в прежнюю колею.              – Нам нужно найти Сайласа Кельна. Я знаю, что вы подозреваете… Нет, вы точно знаете куда он направился. Вы ведь последний с ним говорили. Он нужен нам, чтобы остановить хаос.              Король вновь тяжело выдохнул, потирая виски. Глаза его устало глядели куда-то далеко за спину Тита, а мысли будто и вовсе были не здесь. Он рассуждал, замышлял, думал, взвешивал. Стоил ли риск того? Ведь если отозвать Сайласа, все может пойти наперекосяк.              Истлод вновь взглянул на Руфия. Да, он был прав. Сайлас был нужен им, чтобы остановить хаос.       

      Выбор был сделан.