1912 год, лето. Манман-ти

Аластор лежал на голом полу, подложив под голову свернутый за ненадобностью ковер. Его руки лежали на груди, а глаза щурились, пытаясь выхватить знакомые лица из проходящих мимо дома силуэтов. Очки ему недавно сломали уличные мальчишки, заодно обозвав черномазым и пожелав убраться «обратно на плантации», где ему «самое место». — Манман-ти, — обратился он к матери, покопавшись в себе и не найдя ответа на тяжелые мысли. — Да, сынок? — мама терла простыню о стиральную доску, прислоненную к деревянной кадке. Аластор засомневался, но все-таки спросил: — Рабство у нас в крови? Она сделала неловкое движение ладонью и обрызгала водой поношенный фартук. — Что ты сказал? — мама хмуро посмотрела на него. — Точнее, кто тебе это сказал? — Арни… он говорит, что всех нас спустили с рабского поводка, кроме белых. Что его дед был рабом. — Ну, не знаю уж, как Арни, гасгас, — мама принялась скручивать простыню, напрягая руки так, что на них взбухали крупные вены, — но наша семья рабами никогда не была — и не будет! Пусть не приписывает свое горе всем на свете. Ну скажешь тоже, Ал… рабство у него в крови. Наши предки родом из Северной Каролины. Представь себе, твой прадед имел небольшую плантацию и был не темнее извести. — Но мы же цветные, мам! — Да, мы цветные, а я и не спорю. Все потому что твой дед полюбил свободную цветную креолку — свободную, слышал? И нарожал от нее. — Тебя, манман-ти? — Да, птит гасгас. Пусть креолов отличали по темному цвету кожи… Но ведь это сплошь личные истории, Аластор, дела семейные. У кого так, у кого эдак… ты можешь встретить такого бледного креола, что пятки засверкают: подумаешь, что за призрак посреди дня? Аластор засмеялся, но настроение его подтачивал червячок сомнения, завилявший в мозгу. Он думал, что лучше бы дед никогда не встречал его бабушку… или чтоб бабушка была белая. Но это были плохие мысли, он это прекрасно понимал. Если бы он сказал это вслух, мама бы гнала его кухонным полотенцем до самого берега Миссисипи. — Ты бы лучше подумал о том, что дает тебе твое происхождение, а не что отбирает, — посоветовала проницательная мама. — У меня есть ты, — Аластор заискивающе осклабился. Мама все же бросила в него мокрую тряпку. Она уперла сильные руки в бока и закатила глаза, еле сдерживая смех. — Не подлизывайся, разбойник! Все равно ты не пойдешь сегодня на похороны. Помнишь, что было в прошлый раз? Об этом Аластор решил не вспоминать. — Ты должен найти, за что ухватиться, должен высоко держать голову. Твое происхождение — то, что невозможно отобрать. Знаешь, сколько чего сложилось, чтобы ты родился таким, какой ты есть? Знаешь, в какие дебри уходит негритянская культура? Ни один белый этим не похвастается. У тебя есть слух, есть голос, как были у моей мамы, врожденное чувство ритма, характер, который ни перед чем не прогнется, — ты обязан, Аластор, что-то в этом найти. Ты обязан. Аластор наматывал на ус, обнимая себя за колени. Может быть, мамина отповедь не пройдет даром, и в конечном счете… когда-нибудь… появится нечто такое, что перебьет его обиду на собственный цвет кожи. Но это будет не сегодня.