Часть 1

— Эм... Я не хочу показаться грубым, но...       Знаете, все эти религии, разговоры о судьбе, мистике и прочем. Вам никогда не казалось, что люди просто ищут что-то, за что они могли бы зацепиться в этом мире? Что-то, что заполонит их разум, и позволит думать, что их жизнь имеет какую-то ценность? По слову божьему они живут, не помышляя расстаться с жизнью; видя в тени ночи призраков, думают, что главное предназначение их существования — раскрыть тайны загробного мира. Да, люди всегда нуждались в том, чтобы верить. Во что угодно.       Кто-то верит в бога, кто-то спорит о душе и ее связи с плотью, кто-то внимает каждой теории заговора, а кому-то просто жизненно необходимо не обходить столб с разных сторон, ведь вдруг нарушенная примета разозлит высшие силы? — Зачем мне это?       Зачем? Ответ у каждого свой, у некоторых его нет и вовсе. Но в общем и целом каждое из этих уверований можно свести к тому, что без веры жизнь становится... Бессмысленной, что ли? Серой, унылой и неинтересной. Отсутствие веры тоже можно назвать верой, в какой-то степени. Верой в то, что наше существование — не что иное, как ошибка и роковая случайность, ведущая к неминуемой погибели.       Короче говоря, любой, кто не хочет влачить существование незримого самому себе силуэта, сделает выбор из бессчетного списка неиссякаемых развлечений. — Как это зачем? Разве ты не знаешь, для чего они?       В отличие от подавляющего большинства, Дазая не пугала перспектива жить бесцветной тенью. Он живет гостем собственного тела с тех пор, когда угасла его единственная вера: надежда в то, что однажды он сможет, он найдет что-то, что заставит его хотеть быть живым.       Вера себя не оправдала и счастливее его не сделала, и с того времени Дазай отрекся от нее вовсе. Он не верит в бога, не верит в массонов и их козни, не верит в то, что черная кошка может испортить его день. Вера для него звук такой же полый, как морская раковина, обещавшая тебе шум прибоя, но подарившая лишь безмолвие. Дазай считает, что каждая абсолютно одинаково мылит глаза и пудрит людям мозг, превращая в податливых марионеток. Он понимает, что добровольно отказывается от дополнительных красок в своей, и без того не яркой, жизни, но уж лучше так, чем заполнять палитру грубыми, пестрыми оттенками, мозолящими взгляд своей лживостью.       Дазай сам не понял, каким образом его точка зрения совершила оборот в сто восемьдесят градусов. Точнее, не так. Он знает, почему видение этого вопроса подвинулось с утрамбованной летами неверия почвы. И даже знает, кто к этому причастен. Просто никак не укладывается в голове, что кому-то оказалось достаточно поманить его пальцем, чтобы заставить поверить. О да, теперь Дазай верит. Неукоснительно уверовал в одну, и только одну вещь в своей жизни. — Вот именно, что знаю. Поэтому... Он верит в часы.

***

— Ух ты! Мы что, празднуем мои похороны?       Это было первой реакцией Дазая, когда Ода Сакуноске, сидя за своим привычным местом, выложил на барную стойку неаккуратно обантованный сверток. Вернее, первыми были глаза, выразившие несказанное изумление, но провокационная шутка успела перехватить внимание. — Я бы сказал, возрождение тебя из мертвых.       Дазай непонимающе моргает, но Ода знает, что он понял. По крайней мере, он в этом уверен. Его живучий друг хорошо помнит даты, правда же? — А-а, вот оно что... Сегодня ведь... «Полгода с момента, когда ты вытащил меня с того света». — В таком случае, мы празднуем не только мое воскрешение.       Теперь непонимающим выглядит Ода, и Дазай усмехается, понимая, что тот действительно не въехал. — Знаешь, если бы не мафия, те уроды рано или поздно изжили тебя со свету.       Одасаку улыбается краем губ, и они чокаются остывшими бокалами. "За спасение" — одновременно слетает с уст.       Дазай, старательно делая вид, что не догадался о содержимом пакета, нарочито медленно снимал упаковку, и чем больше проходило времени, тем сильнее становилось смятение Оды. Он понимал, что ему предстоит сделать невообразимое, и силился понять, в какое из мгновений его проницательный товарищ обо всем догадался. В вероятность того, что судьба оказалась к нему благосклонна, и он вызовет хоть какое-то удивление, Одасаку не верилось, но это не значит, что он намеревался отказаться от замысленного.       Когда Дазай, с искренним недоумением, вопрошал о назначении нежданного подарка — Ода старается сохранять спокойствие, и говорить в соответствии с намеченным планом. — Да знаю я, Одасаку, что это часы! Но... Хах, мы что, все таки празднуем поминки?       Ода знает Дазая, как самого рьяного неверующего, так что пусть не заливает ему о дурацком поверье. Ода также знает, что атеизм его друга зашел настолько далеко, что тот не верит даже во время. «Время имеет не больше значения, чем то, сколько раз всходит и заходит солнце. Оно не что иное, как крайне тривиальный разделитель. И нет никакого смысла вести ему счет».       Ода игнорирует очередную шутейку, хотя вынужден признать, что друг промахнулся всего на пару слов. — Дазай, ты же не думаешь, что я бы додумался до такой банальщины, чтобы дарить кому-то вроде тебя обычные часы?       Дазай подпирает рукой, в которой удерживает подарок, щеку, и выжидающе смотрит. — Намекаешь, что в них есть какая-то особенность?       Ода все еще видит некую снисходительность в этом вопросе, ведь в способности Дазая просечь что угодно еще до того, как это будет претворено в реальность, уверен так же непоколебимо, как в своей писательской философии.       Однако, когда Ода последующие две минуты распростаняется об изюминке часового прибора, эмоции Дазая сменяют друг друга подобно искрам калейдоскопа. — Да это невозможно!       Ода лишь пожимает плечами, и с безмятежным выражением лица прикладывается к стакану виски. Дазаю на секунду кажется, что тот отмахивается лишь в силу своего тихого нрава, но мотает головой сам себе, ясно видя, что друг решил его одурачить. Он пытается прочитать правду в глазах, но как же удачно Ода решил прикрыть их сейчас, отдаваясь наслаждению крепким напитком. — Ненавижу, когда ты так делаешь...       Ода удивленно приподнимает брови и сдерживает довольную улыбку, ведь если он смог поселить в голове Дазая семя сомнения — игра стоила свеч.       Дазай не продолжает мысль, и, постукивая пальцами по деревянной поверхности, от безысходности начинает разглядывать вещицу.       На вид: совершенно обыкновенные наручные часы. Разве что какой-нибудь раритет, быть может, учитывая потрепанный внешний вид. Хромированный ремешок, местами соскоблившийся и обнаживший желтый металл; многочисленные мелкие царапины на задней части корпуса и потускневшие римские обозначители также давали понять, что часики пережили не один десяток лет.       Нет, ну есть, все таки, разница между антиквариатом и... — В копеечку, наверное, влетело? — Да нет. От голода помирать, по крайней мере, не планирую.       Дазай понимает, что больше информации с Оды Сакуноске сегодня не вытрясет, и предпочитает просто расслабиться. Он натягивает замысловатый аксессуар на запястье, и на периферии сознание отмечает, что тот на нем смотрится как-то нелепо.       Их беседа возвращает себе былую непринужденность, и Дазай решает, что вернется к рассуждениям как только их пути с Одой на сегодня разойдутся.       «Эти часы и правда особенные. Я купил их у одного часовщика-эспера, который обладает уникальной способностью. Он умеет предсказывать смерть. Поняв, что существование среди людей, чью судьбу он обречен видеть до конца своих дней, его убивает, он поселился в отдалении, и увлекся созданием часов. Тогда, он догадался совместить хобби со способностью, и его изделия приобрели уникальный, неповторимый характер. Первое время его искусство пользовалось успехом среди немногочисленного местного населения, но со временем, родственники его клиентов один за другим начали возвращать изношенную вещь и поносить его на чем свет стоит за то, что "принес несчастье в их дом". Тогда он понял, что его способность не приносит пользы ни в одном из своих проявлений, прикрыл лавочку, и упрятал возвращенные часы подальше от любопытных глаз. Не знаю уж, почему он их не уничтожил — возможно, стало жалко труд. Впрочем, сейчас это уже не важно. В любом случае, у него был передо мной один должок, поэтому он согласился продать одну из завалявшихся пар. Поэтому у них такой помятый вид, уж не знаю, что за олух их до этого носил, что они пришли в такое состояние. Так вот, часы, что ты держишь в своих руках, предскажут твою смерть. За несколько секунд до ее прихода стрелки встанут, и тогда ты поймешь, что пришел твой час»

***

— Ты меня обманул!       Дазай разгадал эту байку еще до того, как достоверно выяснил, что никакого одаренного часодея в Йокогаме, да и во всей Японии, предсказывающего смерть, нет в помине. Хотя признаться, в начале он был склонен к тому, чтобы поверить, ведь чисто гипотетически, это могло быть правдой. Довольно завлекательной правдой, что уж таить. Но уж больно уклончиво Ода отвечал на расспросы. "Как зовут?", "Где познакомились?", "Чем был он тебе обязан?" и прочие вопросы встречали весьма неоднозначный ответ о том, что вестник смерти слишком печется о своей конфиденциальности, а Ода не хочет подрывать его доверие. — Обманул? Когда это?       Дазай знал, что вся эта выдумка — лишь попытка друга, бессильного повлиять на искаженный разум, задержать его на этом свете. Убедить, что часы могут стать его проводником между жизнью и смертью, и отказаться от противной повадки бросать себя с каждого моста.       Знал, и все же ему было интересно, каким образом Одасаку попытается его переубедить.       Но когда он, влетев в чужой дом и грозно расшагивая по комнате, принялся разъяренно жестикулировать и подробно повествовать о своем разоблачительном расследовании, Одасаку не предпринял попыток к сопротивлению.       По правде, он поднял белый флаг еще тогда, когда услышал назойливый стук в дверь. — Что теперь скажешь?       Ода тяжело вздохнул, и сокрушенно развел руками. — Ты меня раскусил.       Дазай оборачивается, и думает, что такая беспристрастность даже для Оды перебор. И прежде, чем он успевает разразиться тирадой о том, что вообще то, он мог сказать ему все как есть и не устраивать этого бездарного спектакля, его взгляд улавливает, что глаза Оды Сакуноске заметно погрустнели. Дазай поджимает губы, и присаживается напротив, опускаясь прямо на потертый линолеум. — Это как ж тебе вообще в голову такое сумасбродство сумело прийти!.. Часовой ангел смерти, ну и фантазер...       Далее следует история о том, как Ода откопал на чердаке одного дома старенькие-престаренькие часы, и смешались в момент в голове все сказки, которые он читал Сакуре, и легенды, которые часто перессказывали друг другу Коске и Шинджи. Во время рассказа Ода старался сохранять привычную невозмутимость, и не выдавать в голосе огорчения, ведь он сколько угодно мог знать, что исход будет именно таким, но это не меняет факта, что он, все таки, надеялся. На что? Ну, определенно не на то, что Дазай перестанет рваться к небу. Ему просто так невероятно захотелось привнести в лабиринт бесконечных метаний хоть какую-то ясность...       В голове что-то щелкает, когда его посещает новая, куда более безумная идея. — Знаешь, то, что я приукрасил момент с часовщиком, не значит, что я соврал вовсе.       Ода встречает выразительный взгляд с привычной сдержанностью, и лишь горящие глаза выдавали его мандраж. — Они все еще предвещают смерть. — Ха?! Как это, и как же они могут ее предвещать, а? Естественно, все часы в какой-то мере ждут нашей смерти, ибо отсчитывают мгновения вплоть до нашего конца, но то, о чем ты говоришь... Если часодея не существует, то кто... — Я.       Дазай хохочет около минуты, опрокинувшись на спину и стукнувшись о пол затылком. Ему не смешно, он просто хочет смотреть куда угодно, кроме Оды. Тот сидел, сцепив напряженные пальцы в замок. Почему-то Дазаю кажется, что в момент, когда он заглянет ему в глаза, что-то произойдет. Что-то, что пугает своей неясностью. — Как это – ты?       Дазай поднимается, и, отвелекаясь на разглаживание примятой рубашки и смахивания с пальто несуществующих пылинок, наконец-то смотрит Одасаку прямо в глаза. И в этот момент он ощущает, что язык больше не подчиняется его воле. Он клянется, что никогда — ни до этого мгновения, ни после него — Ода не смотрел на него так...       Так, словно заглянул в самый мрак его души. — Вот так. Я настроил их таким образом, что эти часы предвестят приход твоей смерти. И пока стрелки не остановятся, ты будешь жить.       Дазай чувствует собственное учащенное сердцебиение, и понимает, что утратил над ним контроль. Молнией проскакивают неозвученные вопросы. "Как ты это сделал?", "Ты использовал способность?", "Снова врешь, не правда ли?". От шума в ушах начинают болеть виски, а очертания комнаты становятся нечеткими. Дазай, пошатываясь, отодвигает стул, и неуклюже на него приземляется.       И он понимает, что в данный миг полотно его мира рвется по швам. — И что же мне... Что мне делать до тех пор?       Когда Ода, задумчиво почесав подбородок, предлагает ему "просто жить", Дазай не находит в себе силы на любую вразумительную реакцию. Он понимает, что впустил ее в свою жизнь вновь, и не знает, чем это обернется. Почему это вообще происходит, Дазай тоже не знает. Знает только, что часовое знамение, что слегка болтается на его худощавой руке, больше не простые часы.       Он смотрит на циферблат несколько секунд, и прикладывает к ушам. Мерное тиканье, почему-то, приводит его мысли в порядок. Он бессознательно ловит каждое минувшее мгновение, что теперь гарантировало подаренную минуту жизни. Он глядит на часы снова, и на его лице появляется глупая улыбка. Да, он окончательно свихнулся, раз поверил в это.       Возможно из-за того, что слишком долго жил без веры, а быть может потому, что так сказал ему Одасаку, но Дазай действительно верит. Верит в эти часы, и верит в их способность предсказать его смерть. Ясным разумом он знает, что это неправда, ведь никто, никто в этом мире — ни он сам, ни Бог, если тот существует, ни какая-то безделушка, неспособны предвидеть ту, что поворачивается к нему спиной на протяжении стольких лет. Но тем не менее...       Дазай нырнул с головой в свою новую веру, не боясь захлебнуться, и поглядывать на часы украдкой стало его привычным ритуалом. Смотрит, и думает, ну когда же поезд девицы с косой остановится на его станции.       Он смотрит на часы при каждой миссии, на которой велик шанс попасть под шальную пулю. Смотрит, когда дерется Чуей и думает, не станет ли удар в челюсть решающим. Смотрит на них, когда стоит над рекой, и размышляет о том, чтобы прыгнуть. Он все так же пытается убить себя, только без былой тщательности. Он все равно знает, что река его не утопит, но думает, что пар спускать куда-то надо.       Он смотрит на часы в день, когда Анго предает их. Смотрит на них, когда Ода Сакуноске безжизненным взглядом провожает взлетевший на воздух автобус. Он смотрит на часы в момент, когда его единственный друг умирает на его руках и советует стать хорошим человеком. Едва перебирая ноги, и уходя как можно дальше от базы почивших солдат, он все так же сверлит взглядом несчастную вещь. Он смотрит и не понимает, когда же они, наконец, остановятся.       Сто девяносто три.       Столько минут было отсчитано с момента, как остановилось сердце Оды Сакуноске.       Сидя на протертом футоне, и просверливая взглядом треснутое стекло, Дазай начинает закипать. Равномерное постукивание стрелок начинает выбешивать. Хочется разбить голову о стенку. Их дерганье ни на минуту не изменило своей амплитуды. Не запрыгало и не замедлилось, эти часы продолжают тикать так, словно жизнь продолжает идти своим чередом.       А для Дазая время остановилось, когда он последний раз прикурил другу сигарету.       Когда в глуши пустой квартиры раздается хруст бьющегося стекла, а озверевший взгляд разглаживается и с ужасом следит за разлетевшимися осколками, Дазай понимает что он наделал. Он мчится туда, где валяются остатки его ориентира, и падает на колени. Когда он принимается судорожно сметать щепки в кучу, и трясущимися руками поднимает израненный механизм, из груди Дазая вырывается облегченный вздох.       Часы не встали, но стрелка больше не идет вперед. Секундный указатель завис на отметке в девятнадцать мгновений, лихорадочно дергается, пытаясь вырваться, но стоит на месте. Противореча порывистым и неровным движениям, часы отбивают все тот же мерный, четкий, звонкий ритм, но Дазай его не слышит. Его слух в целом станет несколько притупленнее, но его это вполне устраивает. Слышать этот стук каждый день он был бы не в силах.       Дазай также вполне удовлетворен проведенной паралеллью между символом ненаступившей смерти и его состоянием, потому что, пусть сердце его все так же бьется, а дыхание не сбивается, но его жизнь сейчас определенно стоит на паузе.       И Дазаю остается лишь ждать, пока стрелка не встанет намертво.