Часть 2

— Как думаешь, этот парнишка правда невиновен?       С приходом Дазая в агенство изменилось что мало. Часы носить он не перестал, только теперь он не смотрит на них даже краем глаза. Никто не обращал на затейливый аксессуар никакого внимания, и даже не догадывался, какая темная история может крыться за замершей вечностью. Лишь однажды напарник кинул подозрительный взгляд, на что получил размытое объяснение о том, что "Да так, семейная реликвия, перешли от покойного дедушки, достались мне уже поломанными". Куникида выслушал коллегу с невозмутимым выражением лица, но стоило тому отвернуться — раздраженно закатил глаза. Куникида уверен, что никакая это не реликвия, а обыкновенная безделушка, купленная на каком-нибудь блошином рынке, и Дазаю просто лень приложить усилие и починить их.       Они возвращались с места преступления. Дело было запутанным, и нежели сесть на трамвай ближайшей остановки, Куникида предпочел пешую прогулку с Дазаем хотя бы до центра. Так они смогут обсудить загадочные обстоятельства убийства одного молодого человека, а после разминутся каждый своей дорогой.       В планах произошли кардинальные изменения, когда в глаза настойчиво бросились отблески яркого света. Солнце уже село, что за... — Етить твою налево... Пожар.       Одно из зданий, отведенных для сноса, полыхало ярким, необъятным пламенем. Куникида только полез в карман, чтобы набрать номер МЧС, но вопли, раздавшиеся откуда-то из глубины, заставили его застыть. Нет, они не могут дожидаться приезда пожарных. Они срываются с места одновременно.       Куникида уже чует, что или вернее, кто, стал причиной трагедии. Ох уж эти глупые, несносные дети.       Это уже не первый случай, когда подростки пробираются в заброшенные строения и решают, что это самые подходящие условия, чтобы испробовать себя в роли пироманов. Обычно им хватало мозгов не находиться внутри поджигаемых мест, но видимо история о несчастной Жанне Д'арк слишком запала в их сердца.       Когда мальчишка, лет четырнадцати от силы, спрыгивает по полыхающей лестнице прямо в объятия Дазая, едва успевшего вытянуть руки, и захлебываясь принимается молить о спасении трех его друзей, Куникида окончательно убеждается, что был прав.       Он кратко командует Дазаю исследовать верхний этаж, на котором, по словам задыхающегося мальчика, сидела в самой дальней комнате его подруга и не могла выбраться, а сам несется вниз. Куникида не может повесить на Дазая спасение двоих, потому что во-первых, у Дазая нет удобного блокнота, из которого он может наколдовать себе хотя бы смоченную тряпку, а во-вторых, Дазай не то чтобы все еще вызывает у него много доверия. Полгода совместной работы не дали ему понять ровно ничего о том, можно ли на него положиться.       Ценой пары ожогов, опаленных волос и испорченной одежды, дети спасены. Коротко осмотрев их на признак серьезных ранений, коих у них не обнаружилось, за исключением царапин и слегка обожженных пальцев — Куникида уверен, что их уберегло провидение — агенты, все таки, набирают номера скорой и пожарного отделения, и просят прохожих поделиться водой, чтобы охладить покалеченные детские ладони. Убедившись, что виновники и жертвы в порядке, Куникида не выдерживает и пускается во все тяжкие.       В страхе выслушивающие упреки грозного спасителя, и судорожно молящие у него прощения, дети плакали и клялись больше никогда так не делать. Кажется, Куникида запугал их настолько, что теперь они будут ложиться спать не позднее десяти вечера и вроде даже обещали начать делать уроки. — Да ладно, Куникида кун, отвянь от них. Не видишь, и так трясутся.       Куникида гневно разворачивается, чтобы напомнить Дазаю, что он сам — еще больший ребенок, чем эти, и наверняка с легкостью мог отчебучить нечто подобное. И вообще, пусть не мешает ему воспитывать школоту, раз собственные родители не посчитали нужным найти на это время.       Дазай не слушает его начиная где-то с середины, потому что дернул же его черт опустить взгляд. Часов нет.       Пока Дазай судорожно перебирает воспоминания, угадывая, на каком из пролетов его запястье опустело, Куникида возвращается назад к пострадавшим. Посчитав, что по шапкам те получили достаточно, одолживает одному из сорванцов телефон, чтобы тот позвонил кому-то из взрослых.       Он протягивает платок рыдающей девочке, которая никак не могла отойти от испуга, и замечает ошарашенный взгляд того самого мальчишки, что первым выбежал им на встречу. Тот поднимает дрожащую руку, и пальцем указывает в сторону огня. Где-то вдалеке завыли сирены. — Он... Он...       Куникида оборачивается, и видит, что на месте, где стоял Дазай, пустота. Вот ведь уродец, нашел момент, чтобы слинять. — Он побежал обратно...       Пламя с каждой секундой разгоралось все сильнее и становилось все более решительным в решении унести кого-нибудь на тот свет. Дазай на грани смерти, и черт, впервые за два года он чувствует себя неуверенным насчет того, что хочет этого. Он слишком привык сверяться по этому вопросу с часами, и лишившись их, ощущает себя дезориентированным.       Он перепрыгивает через ступеньки, и чуть не проваливается вниз, потому что дерево под его ногой прогибается и трескается. Ну же, вспоминай, в каких проемах ты был, в какие уголки заглядывал....       Когда он вытаскивал девочку из пожара, его рукав зацепился за обломки мебели. Вероятно, там он их и посеял. Он летит в сторону злополучной комнаты, и рыщет в каждой не тронутой огнем щели. Он думает, что и в огонь полезет, только бы вспомнить, где...       Руки горят (почти буквально) — температура стен и пола повышалась с каждой минутой. Дазай шипит, и сквозь сцепленные зубы несется из одного конца коридора в другой, окончательно запутавшись в их расположении.       Когда он чувствует, что что-то опустилось на его плечо, то думает, что часы ему больше без надобности, ведь наверное это потолок начал рушиться над его головой и убьет его прямо сейчас. Он, тем не менее, предпочитает отдать поискам даже свои последние мгновения, и не сразу слышит раздавшееся над ухом: — Ты совсем сбрендил?!       На этот раз его силой разворачивают к себе лицом, и Дазай натыкается на разъяренный взгляд Куникиды. — Какого черта ты тут забыл, недоделанный?! Мало тебе в реку прыгать, сгореть заживо решил?!       Куникида орет и бьет Дазая в грудь, и не понимает, почему в его глазах испуга не меньше, чем во взгляде детей, ожидающих прибытия скорой. Неужели... — Здесь кто-то остался?       Дазай смотрит на посерьезневшее лицо Куникиды, и в его сознании проскальзывает заманчивая мысль. Ну конечно, Куникида не станет докапываться, если он объяснит, что просто потерял кое-что. Тогда он оставит его в покое, или еще лучше — поможет с поисками, он же такой мягкотелый, и поверит, что утерянный предмет — вопрос первостепенной важности...       Дазай уже открывает рот для озвучивания просьбы, но непрошенные картинки перед взором мешают выдавить звук. Ему видется, как Куникида, суетящийся с ним напару, начинает задыхаться; видит, как соломенные волосы возгораются и Куникида сгорает заживо; видит, как ему на голову сваливается потолок, которого ждал для себя Дазай. Он видит самые разные вариации смерти Куникиды, и ему станосится не по себе. И ему очень не нравится, что именно он может стать причиной его смерти. — Нет. Пошли.       Дазаю приходится взять всю свою волю в кулак, чтобы заставить свои ноги двигаться в обратном от угрожающего пламени направлении. А еще он уже предвкушает, сколько приятных слов выскажет ему Куникида, когда они выберутся.       Куникида не произносит ни слова, когда они оказываются в зоне безопасности, и продолжает молчать даже тогда, когда оба перешагивают порог агенства. С какой такой радости Дазай поплелся в офис, Куникида тоже не спрашивает. Его разрывает от противоречивых эмоций, и он не знает как утихомирить эту бурю. С одной стороны он уверен, что Дазай выглядел слишком растерянным, чтобы играть в блаженного. С другой, он не может отвязаться от мысли, что это вполне может оказаться очередной глупой прихотью: не то сыграть в ящик, не то пополнить хроники веселой историей о том, как скакал прямо в эпицентре пожарища. — Ничего не хочешь сказать?       Услышав в ответ неопределенное мычание, Куникида больше не предпринимает попыток заговорить с ним. Пускай держит это в тайне, раз так угодно. Дазай впервые за полгода работы в агенстве добровольно заполняет отчет, а Куникида даже не смотрит в его сторону, ведь внутри у него пожар не менее горячий, чем тот, откуда они сбегали пару часов назад.       Дазай уходит, едва слышно попрощавшись со всеми. — Чего это он такой хмурый? Куникида, что там случилось? Никто ведь не сгорел?       Куникида успевает лишь поднять усталый взгляд на нависшую над ним Йосано, но Рампо отвечает на вопрос вместо него. — Так он же часы потерял. Наверное, расстроился.       И в этот момент пазл складывается. Ну конечно, как он мог не заметить! Пока они были на задании, часы точно были при нем, ведь молодой полицеский, не знавший об особенности сломанного прибора, спросил было у Дазая время. Значит он потерял их потом, когда...       Боже, эти часы правда настолько важны для него, что он за ними бросился даже в огонь? Наверное, слова о семейной реликвии все таки не были ложью. Вся злость улетучивается, уступив место жалости. И Куникида осознает, что впервые видит в Дазае что-то человеческое. В его груди что-то сжалось.

***

      Дазаю не составило бы никакого труда вернуться на сгоревшую площадь, и основательно обыскать ее вновь. Ему больше не помешает ниоткуда взявшийся Куникида, а пожар не будет пытаться протянуть к нему свои загребущие лапы.       Однако, когда он, покинув рабочее место, протискивается сквозь густой мрак ночи, он не направляется туда, откуда из рук несостоявшейся трагедии были вырваны четыре молодых тела. Туда, где разыгралась его собственная трагическая комедия, ведь как забавно, что орудие, что должно было предречь его смерть, погибло раньше, чем его клиент.       Он не идет туда по двум причинам. Во-первых, часы провели в огне достаточно времени, чтобы превратиться в груду пепла, а в удачу Дазай не верит. Во-вторых, в этом больше нет никакого смысла.       При нем часы, или не при нем, что вообще это меняет? За два года ничего не изменилось, и с мертвой точки его душа не сдвинулась. Как и секундная стрелка, не прекращающая попыток выбраться из временной петли. Ну вот вернет он себе их, и что тогда? Вздохнет, разве что, с облегчением, увидев однажды, как они остановились. А не увидит — так умрет без последнего облегченного вздоха. Не такая уж и проблема.       Да и, если ходики еще не превратились в пыль, то, вероятно, покалечились достаточно, чтобы остановиться. И Дазай думает, что проверит это завтра, когда пойдет в аптеку за снотворным. Если он не проснется, значит потеря будет не напрасной. Значит, часы сделали свой последний ход.       Завтра — потому что сегодня он помянет Оду Сакуноске последний раз. Он потерял лишь одно из воспоминаний, связывавших их почти три года, но у него есть полно других. Бар Люпин хранил их в себе очень много.       Когда Куникида, на следующее утро, сталкивается с Дазаем на новом месте преступления, то готовится учуять запах перегара и заранее морщит лицо. У его товарища красные глаза и он успел несколько раз нажаловаться на головную боль, но подойдя ближе, Куникида с удивлением обнаружил, что спиртом от него не пахнет. Дазай не то чтобы не пил, но в его горло не влезло больше двух стаканов.       На работу его вынесло, если честно, нечаянно. Он не спал всю ночь и уж с этого дня намеревался отоспаться сполна. Однако перед походом в гости к одному знакомому фармацевту заметил, что неподалеку ошивается парочка полицейских, и что-то сосредоточенно записывающий в блокнот Куникида. После недолго раздумья он пришел к выводу, что будет неплохо раскрыть одно совместное дело напоследок.       Куникида в свою очередь слишком ошеломлен, что Дазай явился почти вовремя, даже не отметившись предварительно в офисе. Он задумчиво поглядывает на него время от времени, пока тот лучезарно общается с полицейскими, а Дазай упорно делает вид, что не замечает направленных в его сторону взглядов. Пусть смотрит сколько влезет, только б не стал припоминать вчерашний инцидент. — Кстати...       Когда Дазай, с веселой улыбкой махавший рукой в спину уходящим детективам, слышит серьезный голос Куникиды, его нутро напрягается. Вот ведь, зашел попрощаться называется, а отхватит порцию нервотрепки.       Когда он оборачивается, исказив рот натянутой гримасой, то его подбрасывает в сторону. — Кажется, ты обронил.       Целые, и нетронутые дыханием пламени, часы покоились в протянутой руке Куникиды. Дазай пялится на них пустым взглядом несколько секунд, боязливо протягивая ладонь. — Как... Ах, ты что наделал!       Куникида не успел ничего рассказать о том, как вернулся поздно вечером в угольную шахту, о том, как всю ночь провел в поисках, о том, как нашел бедоносную вещицу, завалившуюся в чугунный канализационный отвод, от чего та практически не пострадала. Он вообще рта раскрыть не успел, потому что Дазай, изначально смотревший на него с крайней степенью растерянности, вмиг сменил настроение и выдернул часы из его рук, чертыхаясь и не скрывая недовольства. — Зачем ты починил их?!       Куникида, конечно, обратил внимание, что стрелка, — к его огромному удивлению, запрыгала вперед . Да так быстро, словно пыталась наверстать все упущенные минуты. Но он не придал этому особенного значения, и не понимал, почему Дазай так взвинчен. — Чего?.. Да ничего я не чинил! Я просто взял их в руки, и они пошли. Они и не были сломанными, между прочим. Просто кнопка заела, я же не виноват, что ты не додумался исправить эту оплошность своими руками.       Дазай смотрит на Куникиду с полминуты пытливым взглядом, словно выведывая, не врет ли он. Но Куникида никогда не врет, и Дазай затихает. Он переводит взгляд на циферблат снова, и подносит часы чуть ли не к самым глазам, пытаясь удостовериться, не обманывают ли они его.       Куникида с легким разочарованием наблюдает за развернувшейся сценой. Он уже понял, что доброго слова не дождется, и решает, что Дазай может продолжать драматизировать в гордом одиночестве. С чего он вообще решил, что Дазай нуждается в помощи?       Дазай не замечает ничего вокруг, и чувсвует, что подступивший к горлу ком мешает ему сглотнуть. Он не в силах смотреть на стеклянную поверхность дольше, и его руки делают старое, привычное движение. Прикладывают часы к ушам, и Дазай отчетливо слышит каждый стук. Тик-так, тик-так...       Как он жил без этого все это время? Он не слышал этого звука два года, хотя на деле тот не покидал его ни на секунду. А сейчас...       Сейчас Дазай со сбившимся дыханием оглядывается в поисках Куникиды, и ловит блеск его волос в конце противоположной улицы. Судя по тому, какими стремительными шагами он ее рассекает, Дазай задел его сильно. — Хе-ей, Куникида!       Куникида не сдерживается от порыва скинуть с плеча чужую руку. Дазай, впрочем, не унывает, и липнет снова. — Чего тебе? — Да ладно, Куникида, не обижайся, я ж не со зла... Свободен сегодня вечером? — Какое тебе дело? Ты что хочешь, я тебя спрашиваю? — Как что? Хотел угостить тебя. В знак... Благодарности.       Куникида ломается некоторое время, чтобы Дазай не думал, что пары слов оказалось достаточно, чтобы растопить его. Но теперь он определенно испытывает удовлетворение, когда они устраивают это глупую игру, и Дазай изощряется, всеми возможными способами пытаясь умаслить давно сдавшегося товарища. — Так, потащишь меня в твой тот самый любимый "лучший бар на свете"?       Дазай давно не верит в то, что часы предрекут его смерть. Не знает даже, верил ли изначально. Он верит в символизм, собственноручно наделенный вернувшимся в строй стражам времени, и единственная причина его необузданной радости — он верит, что часы неспроста завелись именно в руках Куникиды. Наверняка он знает только то, что волей одного вспыльчивого идеалиста, его жизнь снята с паузы. — Люпин?.. Знаешь, не сегодня. Хочется попробовать что-то новое.       Прошлое отступает, и Дазаю кажется, что он готов бодрвствовать всю оставшуюся вечность.