Часть 7

Это был один из тех редких дней, когда в бункере царила тишина. Не та напряжённая тишина перед вылазкой, не звенящая пустота после перестрелки — а спокойная, почти уютная. Генератор гудел ровно, без перебоев. Где-то капала вода — мерно, как метроном. В углу, на старом матрасе, Мелкая рисовала углём на обрывке бумаги. Силко сидел за столом, но не писал. Просто смотрел в одну точку, подперев подбородок рукой. Его хроника лежала открытой на странице, которую он так и не заполнил. Иногда тишина была важнее слов. Джинкс возилась у верстака — перебирала старые детонаторы, проверяла контакты, что-то подкручивала. Она работала без спешки, почти рассеянно. Иногда бросала взгляд на Мелкую — та сидела, высунув кончик языка от усердия, и выводила на бумаге какие-то фигуры. — Что рисуешь, Мелкая? — спросила Джинкс, не оборачиваясь. Мелкая подняла голову, помедлила, потом встала и подошла к верстаку. Она положила рисунок перед Джинкс — три человечка: высокий, с длинными волосами и маленький. Под каждым было подписано корявыми буквами: «СИЛКО», «ДЖИНКС», «Я». Джинкс долго смотрела на рисунок. Потом усмехнулась — не зло, не горько, а как-то по-новому. Тепло, что ли. — «Я», значит, — она потрепала Мелкую по голове. — Ну, почти без ошибок. Молодец. Мелкая не улыбнулась, но её глаза блеснули. Она вернулась на свой матрас и принялась рисовать дальше. Силко наблюдал за ними краем глаза. Он видел, как Мелкая прижимается плечом к ноге Джинкс, когда та подходит слишком близко. Видел, как Джинкс машинально кладёт ладонь на голову девочки, проходя мимо. Видел, как они двигаются в одном ритме — не сговариваясь, как две части одного механизма. Когда-то он думал, что Джинкс не сможет никого подпустить близко. Что её безумие — это стена, через которую не пробиться. Но Мелкая пробилась. Просто потому, что сама была такой же. Сломанной. Молчаливой. Ничьей. — Силко, — окликнула его Джинкс. — Ты чего застыл? — Ничего, — ответил он. — Просто смотрю. — На что? — На вас. Джинкс фыркнула, но ничего не сказала. Она вернулась к детонаторам, а Силко — к своей хронике. Он взял перо, обмакнул в чернила и записал: «Сегодня ничего не случилось. И это — лучший день за последние три года». Через час Джинкс закончила работу. Она устало потянулась, разминая затёкшие плечи, и перебралась на старый продавленный диван — единственное место в бункере, где можно было сидеть с относительным комфортом. Мелкая тут же поднялась со своего матраса и, не спрашивая разрешения, забралась на диван следом. Она привалилась к Джинкс сбоку — худая, лёгкая, как воробей. — Ты чего? — спросила Джинкс. Мелкая не ответила. Она просто закрыла глаза и прижалась щекой к её плечу. Через минуту её дыхание стало ровным, глубоким — она уснула. Джинкс хотела пошутить, сказать что-то про «мелких нахлебниц», но слова застряли в горле. Она смотрела на девочку, которая доверилась ей настолько, что заснула рядом, и чувствовала что-то странное. Что-то, чему она не знала названия. Силко поднялся из-за стола. Он взял свой старый плащ — тот самый, в котором ходил ещё в прошлой жизни, — и подошёл к дивану. Молча накрыл обеих — Мелкую и Джинкс. — Ты чего? — прошептала Джинкс. — Ничего, — ответил он. — Просто холодно. Он сел рядом, с краю, и откинулся на спинку дивана. Его плечо оказалось в опасной близости от головы Джинкс. Она покосилась на него, помедлила мгновение — а потом, будто решившись, навалилась на него, уткнувшись лицом в его плечо. Мелкая, не просыпаясь, посапывала у неё под боком. Силко не шелохнулся. Он сидел, чувствуя тепло двух тел рядом, и думал, что за всю свою жизнь — полную войн, предательств, крови и борьбы — он ни разу не испытывал ничего подобного. Покоя. Настоящего, полного, без единой трещины. Через несколько минут Джинкс задышала ровнее. Она уснула — без голосов, без кошмаров, без выстрелов. А спустя ещё какое-то время уснул и Силко. Так и сидели они втроём на старом диване — беглый революционер, его сумасшедшая дочь и немая сирота из доков. Семья, которой не должно было существовать. Генератор гудел, лампа мерцала, а в бункере было тепло. И впервые за долгие годы никто из них не боялся завтрашнего дня.