Часть 8

Джинкс проснулась первой. Свет керосиновой лампы почти догорел, и в бункере стоял густой полумрак, подсвеченный лишь тусклым аварийным огоньком генератора. Она лежала, придавленная с одной стороны Мелкой, с другой — плечом Силко, и не двигалась. Дышала ровно. Смотрела в потолок. Впервые за долгое время ей не хотелось вскакивать. Не хотелось проверять ловушки, перебирать детонаторы, думать о патрулях и химбаронах. Хотелось просто лежать и чувствовать тепло. Чувствовать, что она не одна. Мелкая пошевелилась во сне и прижалась крепче, уткнувшись лицом в бок Джинкс. Её дыхание было тихим, почти неслышным. Джинкс скосила глаза на Силко — он спал, откинув голову на спинку дивана, и во сне казался моложе. Без вечной складки между бровей, без напряжённого прищура. Просто уставший мужчина, который наконец-то позволил себе закрыть глаза. Она осторожно, чтобы не разбудить Мелкую, высвободила руку и поправила плащ, сползший с плеча Силко. Её пальцы случайно коснулись его шеи — и она замерла. Горячая. Слишком горячая. — Чёрт, — прошептала она. Жар. Ничего смертельного — она достаточно разбиралась в болезнях, чтобы отличить лихорадку от агонии. Но для человека его возраста, с его лёгкими, продымленными за десятилетия жизни в Зауне, даже простуда могла обернуться серьёзными осложнениями. Она села, окончательно разбудив Мелкую. Та открыла глаза, сонно моргнула, вопросительно посмотрела на Джинкс. — Силко заболел, — сказала Джинкс тихо. — Ничего страшного, но нужно помочь. Мелкая тут же подобралась. Сон слетел с неё мгновенно — она вскочила и замерла, готовая к действию. Жест: ладонь к груди, потом к Джинкс, потом к Силко. «Что делать?» — Сначала уложим его поудобнее. Потом вода, чистая ткань, травы. У нас было немного сушёной мяты и корня солодки — должны быть в ящике у верстака. Они вдвоём переложили Силко на диване так, чтобы голова была приподнята. Силко что-то пробормотал, не открывая глаз, и снова затих. Джинкс принесла воду, смочила тряпку и положила ему на лоб. Мелкая уже рылась в ящике с травами — нашла засушенные листья, показала Джинкс. — Да, они. Кидай в котелок, будем заваривать. Пока вода закипала, Джинкс открыла ящик с припасами и на мгновение замерла. Консервов осталось меньше половины. Сухарей — на три дня, если экономить. Патронов — пара обойм. Она мысленно сделала пометку: скоро придётся идти на поверхность. Но не сейчас. Сейчас главное — Силко. Они сварили бульон — негустой, но горячий. Растворили в нём щепотку трав, добавили остатки сушёного мяса для крепости. Джинкс поднесла кружку к губам Силко, приподняв его голову. — Пей. Давай. Ты же не собираешься помирать от какой-то простуды, папочка? Силко открыл глаза. Взгляд был мутным, но осознанным. Он сделал несколько глотков, поморщился, снова откинулся на подушку. — Вы... не должны возиться со мной, — прошептал он. Голос был хриплым, слабым. — Заткнись, — ласково ответила Джинкс. Силко попытался усмехнуться, но вышел только выдох. Он закрыл глаза и, кажется, снова задремал. Мелкая сидела рядом, не отходя ни на шаг. Она смотрела на Силко с такой сосредоточенной тревогой, что Джинкс невольно улыбнулась. — Не бойся, Мелкая. Он крепкий. Выкарабкается. Мелкая посмотрела на неё и кивнула — коротко, твёрдо. Она верила Джинкс. Они меняли компрессы, подносили воду, поправляли плащ, которым Силко укрывался. Часы тянулись медленно, но заботы не давали скучать. Мелкая оказалась проворной и понятливой: она предугадывала, что нужно Джинкс, ещё до того, как та успевала попросить. Принести тряпку. Подержать кружку. Поправить подушку. Они работали молча, в своём немом ритме, и Джинкс ловила себя на мысли, что ей это нравится. Что она не одна. Что у неё есть на кого положиться. Около полудня Силко снова открыл глаза. На этот раз взгляд был яснее. Он посмотрел на Джинкс, сидящую у изголовья, на Мелкую, прикорнувшую рядом на полу, и что-то дрогнуло в его лице. — Я недостоин, — произнёс он тихо. Джинкс подняла бровь. — Чего? — Вас. Этого. Вы заботитесь обо мне, а я... — Ты нас вырастил, — перебила Джинкс. — Меня. Теперь её. Ты дал нам дом, когда у нас никого не было. А теперь наша очередь. Так что лежи и не придумывай глупостей. Силко смотрел на неё долгим, непривычно мягким взглядом. Потом перевёл взгляд на Мелкую. Та проснулась, подняла голову и встретилась с ним глазами. Она показала жест — тот самый, свой: палец к щеке, потом к сердцу. — Она говорит, что любит тебя, — перевела Джинкс. Силко закрыл глаза и ничего не ответил. Но уголки его губ дрогнули. К вечеру жар спал. Силко задышал ровнее, щёки перестали пылать. Джинкс выдохнула — она и не замечала, что последние несколько часов дышала через раз. — Всё, кризис миновал, — объявила она. — Будешь жить, папочка. Мелкая улыбнулась. Первый раз за всё время их знакомства — настоящей, широкой улыбкой, от которой на щеках появились ямочки. — Ого, — Джинкс присвистнула. — Ты умеешь улыбаться. Прогресс. Мелкая смутилась и спрятала лицо в ладонях. Ночью они снова лежали втроём на старом диване. Теперь Мелкая устроилась между Джинкс и Силко — маленькая, тёплая, сопящая. Силко спал, восстанавливая силы. Джинкс лежала, глядя в потолок, и думала. Запасов осталось немного. Через пару дней придётся идти на поверхность. Возможно, раньше. Но это будет завтра. Или послезавтра. А сегодня у неё была семья. Тёплая, живая, настоящая. Она закрыла глаза и уснула без снов.