Финал 3

Городок назывался Приморье — даже не городок, скорее посёлок у подножия старых скал, на южном краю материка, куда не добирались ни карты Пилтовера, ни слухи Зауна. Пара десятков домов из серого камня, рыбацкие лодки, вечно мокрый причал, крики чаек, соль на губах. И запах — не смога, не гари, не машинного масла. Запах моря. Они пришли сюда три месяца назад через заброшенный торговый тракт, питаясь объедками и ночуя в придорожных развалинах. Мелкая тогда ещё плохо ходила на длинные расстояния — Силко нёс её на плечах последний отрезок пути. Джинкс шла впереди, проверяя дорогу, и когда увидела море, просто встала и долго смотрела. Она никогда не видела столько воды. Она не знала, что вода может быть синей. Теперь они жили на окраине посёлка, в домике с протекающей крышей, которую Силко починил за первую же неделю. Местные звали его «мастер» — он чинил часы, насосы, замки, всё, что ломалось. За работу брал немного — деньги, еду, ткани. Его не спрашивали, откуда он пришёл. В Приморье вообще редко спрашивали о прошлом — сюда часто прибивало тех, кто хотел забыться. Джинкс первое время держалась в стороне. Выходила только по вечерам, к морю. Стояла на причале, смотрела на волны и молчала. Потом местный пекарь, старый толстый мужчина с прокуренным голосом, попросил её помочь с починкой печи. Она починила. Потом ещё что-то. Постепенно она стала чинить всё, что требовало точных рук и быстрого ума — насосы, фонари, рыболовные катушки. Стрелять здесь не требовалось. Взрывать — тоже. Мелкая пошла в школу — в Приморье была одна маленькая школа на весь посёлок, где в одном классе сидели дети от семи до четырнадцати. Учительница, пожилая женщина в круглых очках, сначала удивилась, что девочка не говорит, но быстро освоилась. Мелкая писала ответы на доске и рисовала картинки, когда не хватало слов. В первый же день она нарисовала море, чаек и три фигуры на причале. Учительница спросила: «Твоя семья?» Мелкая кивнула и улыбнулась. Вечерами они сидели в своём домике. Силко читал — наконец-то он мог читать не сводки и не старые карты, а книги, которые брал у учительницы. Джинкс возилась с чертежами — но теперь это были чертежи полезных механизмов, а не взрывных устройств. Мелкая делала уроки, высунув кончик языка, и иногда показывала им свои рисунки. Генератора не было — только керосиновая лампа. Но здесь она давала достаточно света. В день, когда Джинкс встретила Вай, шёл мелкий дождь — не заунский ливень, смывающий кровь с мостовых, а лёгкая южная морось, которая пахла травой и морем. Джинкс стояла у рыбного лотка, выбирая улов на ужин, когда услышала шаги за спиной. Она обернулась по старой привычке — рука дёрнулась к поясу, где больше не было кобуры. Перед ней стояла Вай. Без значка. Без оружия. В простой дорожной куртке, с рюкзаком за плечами. Волосы отросли до плеч. На лице — ни злости, ни ярости. Только усталость. И что-то ещё. Надежда, может быть. Или её остатки. Они стояли друг напротив друга под моросящим дождём. Рыбный лоток между ними. Чайки орали над головой. — У тебя новая причёска, — сказала Вай наконец. Голос дрогнул. Джинкс машинально коснулась волос — она перекрасила их в каштановый, только синяя прядь осталась, спрятанная за ухом. Сбривать не стала. Не смогла. — У тебя тоже, — ответила она. Вай провела рукой по волосам, будто забыла, что они теперь короче. — Я долго искала, — сказала она. — Я не знала, хочешь ли ты вообще меня видеть. Но я... я просто хотела узнать, жива ли ты. — Жива, — Джинкс кивнула. — Жива. Снова молчание. Вай переступила с ноги на ногу. — Я читала твоё письмо. Сто раз. То, где ты написала, что не считаешь меня сестрой. — Я помню, что писала. — Я не виню тебя. За это. За всё. Я просто... — Вай запнулась. — Я ушла из Пилтовера. Совсем. Кейтлин... это кончено. Стража — тоже. Я никто теперь. Как ты и хотела. Джинкс посмотрела на неё долгим взглядом. — Я не этого хотела, — сказала она тихо. — А чего? Джинкс не ответила сразу. Она смотрела на сестру — постаревшую, потерянную, такую же сломанную, как и она сама когда-то. И впервые за долгие годы внутри неё не поднялась волна гнева. Только усталость. И что-то другое. Что-то, чему она всё ещё не знала названия. — Пойдём, — сказала она наконец. — У нас чай есть. И Силко. И ещё одна девочка — Мелкая. Она немая. Но рисует. Вай моргнула. Не ожидала. — Ты зовёшь меня в гости? — Я зову тебя на чай, — поправила Джинкс. — Остальное посмотрим. Они пошли через посёлок — две женщины, такие разные и такие похожие. Дождь закончился. Выглянуло солнце, окрасив мокрые крыши в золотой. У дверей домика Джинкс обернулась: — Кстати, меня здесь зовут просто Джин. Без «кс». Так что привыкай. Вай слабо улыбнулась: — Джин. Хорошо. — И ещё. Если ты кого-то сюда привела, если за тобой хвост, если ты... — Я одна, — перебила Вай. — Клянусь. Я три месяца шла одна. Просто чтобы найти тебя. Джинкс помолчала. Потом открыла дверь. Внутри было тепло. Силко сидел у печи с книгой — он поднял взгляд, увидел Вай, и на его лице что-то дрогнуло. Не вражда. Не страх. Просто понимание. Он молча кивнул и вернулся к чтению. Мелкая сидела на полу и рисовала. Увидев Вай, она замерла — вспомнила ту встречу в бункере, страх, пистолеты. Но Джинкс положила руку ей на голову: — Это моя сестра. Она на чай. Не бойся. Мелкая посмотрела на Вай, на Джинкс, снова на Вай. Потом встала, подошла к столу и написала на обрывке бумаги: «Я МЕЛКАЯ. ПРИВЕТ» Вай прочла. Губы дрогнули. — Привет, Мелкая, — сказала она. — Я Вай. Джинкс поставила чайник. Достала кружки — те самые, старые, привезённые ещё из убежища. Кружка Мелкой с зубастым человечком. Кружка Силко без ручки. Своя — с трещиной. И четвёртую, запасную, которую они никогда не использовали. Она поставила её перед Вай. — Садись, — сказала она. — Чай остывает. Вай села. Обхватила кружку ладонями — живыми, человеческими, без протезов. Смотрела на пар, поднимающийся над столом. Молчала. Она думала о том, сколько лет потратила на ненависть, которую сама же выдумала. О том, как хотела справедливости и пришла к пустоте. О том, что здесь, за этим шатким столом, у неё, возможно, последний шанс. Мелкая, незаметно для всех, положила перед ней свой рисунок: четыре фигуры на причале. Подписано корявым почерком: «МЫ». И Вай заплакала. Не от горя — от облегчения. От того, что дверь не закрылась. От того, что сестра, которая больше не считала её сестрой, налила ей чай. От того, что где-то в мире, где она никого не знала и никому не была нужна, для неё нашлось место за столом. Джинкс смотрела на неё поверх своей кружки и молчала. Но уголки её губ дрогнули. Силко отложил книгу, взял перо и в последний раз открыл свою хронику. На новой странице, последней, он записал всего одну строчку: «Сегодня мы стали семьёй. Настоящей. Все четверо». Конец.