Глава 4: Письмо в конверте

Два дня до встречи на перевале: Каори сидела на кровати в своей спальне, сжимая в руках конверт из плотной чёрной бумаги. Отец положил его на стол четыре часа назад, и всё это время она обходила его по широкой дуге, как мину, заложенную на тропе. Вензель «RH» на сургучной печати был выдавлен с болезненной аккуратностью. Рин Ходжо не делал ничего случайно. Каждая деталь в его мире была продумана, просчитана, подчинена одной цели — демонстрации контроля. Контроль. Каори ненавидела это слово. Оно пахло кожей салона его Skyline, тяжелым парфюмом, которым он надушивал свои галстуки, и той сладковатой нотой безумия, что проскальзывала в его голосе, когда он говорил о ней. Она взяла конверт, чувствуя, как пальцы немеют. — Просто прочти, — прошептала она себе, — и покончи с этим. Печать хрустнула, и из конверта выскользнул лист бумаги — тоже чёрный, с серебряными буквами. Каори развернула его, ожидая увидеть стандартное приглашение на ужин, очередной список требований к свадьбе, может быть, даже фотографию кольца, которое он уже выбрал, не спрашивая её мнения. Она ошиблась. «Моя дорогая Каори», — начиналось письмо. Почерк был размашистым, с резкими углами, как осколки стекла. «Я знаю, что ты сейчас читаешь это, сидя в своей комнате, и ненавидишь меня. Возможно, ты даже плачешь. Плачь, Каори. Твои слёзы прекрасны, как бриллианты. И они тоже будут моими». Каори перевела дыхание. Руки начали дрожать. «Твой отец, кажется, думает, что я хочу просто купить тебя. Это не так. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне сама. Понимаешь? Сама. Сломленная, уставшая, готовая принять свою судьбу. Потому что сломанных кукол легче одевать, легче сажать на пассажирское сиденье, легче... любить». Она почти отбросила письмо, но какой-то холодный, отстранённый интерес заставил её читать дальше. Ей нужно было знать, с кем она имеет дело. До конца. «Но я знаю, что ты ещё надеешься на своего гонщика. На мальчика из хорошей семьи, который думает, что может обогнать судьбу. Это мило. Действительно мило. Ты же знаешь, я слежу за тобой. Я знаю, где ты бываешь, с кем говоришь, о ком думаешь. И я хочу, чтобы ты запомнила одну вещь: я не боюсь его. Я боюсь только одного — потерять тебя. А тот, кто боится потерять, Каори, готов на всё. Абсолютно на всё». Следующий абзац заставил её кровь заледенеть. «Ты когда-нибудь видела, как горит роторный двигатель? Я видел. Однажды на трассе, когда какой-то дурак нажал на газ вместо тормоза. Машина горела десять минут. Алюминий плавится, знаешь ли, очень красиво. Белый, становится красным, потом оранжевым. А пластик... пластик превращается в чёрную слизь, которая капает на асфальт и дымит. Его белая FC будет выглядеть так же, если ты не придёшь на ужин в пятницу». Каори зажала рот рукой, чтобы не закричать. Письмо выпало из ослабевших пальцев и упало на пол, серебряные буквы поблёскивали в тусклом свете настольной лампы. «Я не угрожаю», — продолжалось письмо дальше. Каори заставила себя поднять его. — «Я описываю. Угрозы — это для слабых. Я просто даю тебе знать, что будет, если ты решишь проверить моё терпение. Белая машина на чёрном асфальте. Красное пламя на белом снегу. Красивая картинка, правда? Я бы повесил её в своём кабинете. Как напоминание о том, что я делаю с теми, кто пытается отнять у меня то, что принадлежит мне по праву». Внизу, под письмом, был постскриптум. Написанный мельче, почти нежно: «P.S. Я купил тебе кольцо. Не то, которое выбрал твой отец. Моё. С бриллиантом в три карата. Он чище твоих слёз, Каори. Я надену его на твой палец в субботу. На левую руку. Чтобы ты всегда помнила, кому принадлежишь». Каори сидела неподвижно, глядя на чёрный лист. В комнате было тихо, только где-то внизу приглушённо работал телевизор, и доносились голоса прислуги. Она думала о Рёске. О его руках, которые касались её щёк так осторожно, будто она была из стекла. О его голосе, который становился мягче, когда они оставались одни. О его глазах, голубых, как чистое небо над Акаги в тот редкий день, когда туман рассеивается полностью. А потом она подумала о белой FC. О том, как Рёске выверяет каждую деталь, каждую шестерёнку, каждую каплю масла. О том, как он разговаривает со своим роторным двигателем, будто с живым существом. О том, как его машина — это не просто транспорт, это продолжение его самого. И Рин хочет это сжечь. Каори встала, подошла к окну и распахнула его настежь. Холодный воздух ворвался в комнату, разметал бумаги на столе, взъерошил её волосы. Она смотрела вниз, на пустынную улицу, на фонари, которые тускло светили сквозь туман. Там, где-то за поворотом, возможно, всё ещё стояла жёлтая FD Кейске. Она знала, что Рёске поставил брата караулить. Это было так на него похоже — просчитывать всё, оставлять запасные варианты, подстраховываться. Но Рин не играл в шахматы. Он играл в другую игру. Где фигуры сжигают, а не ставят мат. Каори посмотрела на письмо, всё ещё лежащее на полу. Потом на телефон, который молчал уже второй день. Рёске не звонил, не писал. Она знала почему. Он готовился. Выстраивал свою стратегию. Но успеет ли он? Она наклонилась, подняла письмо и перечитала последнюю строчку: «Я надену его на твой палец в субботу». Суббота. Через три дня. Каори разорвала лист пополам. Потом ещё раз. И ещё. Маленькие чёрные клочки посыпались на пол, смешиваясь с пылью, но серебряные буквы всё ещё поблёскивали, как чешуя мёртвой рыбы. Она смотрела на них и чувствовала, как внутри поднимается что-то, что она не ощущала уже много месяцев. Не страх. Не отчаяние. Злость. Глухая, тяжёлая, холодная злость на отца, который продал её. На Рина, который хотел её сломать. На себя — за то, что так долго позволяла им решать за неё. Каори взяла телефон. Набрала номер Юми. Та ответила после первого гудка. — Каори? Что случилось? — Юми, — голос Каори был ровным, хотя внутри всё кипело. — Завтра вечером ты отвезёшь меня на перевал. Мне нужно увидеть Рёске. — А как же охрана? Твой отец... Каори замерла. Слово «отец» ударило по нервам, как по открытой ране. Она посмотрела на разорванное письмо, валяющееся на полу, на чёрные клочки, которые всё ещё поблёскивали серебряными буквами. Вспомнила его голос сегодня в кабинете: «Рин Ходжо любит тебя». Любит. Он назвал это любовью. Где-то глубоко внутри что-то с треском оборвалось. Та самая ниточка, которая всё ещё связывала её с ролью послушной дочери, с маской хорошей девочки, которая не смеет перечить. Она лопнула. — В пизду отца, — сказала Каори, и эти слова, непривычные, почти чужие на её губах, обожгли рот, но почему-то не показались неправильными. — В пизду охрану. В пизду всё. Я больше не собираюсь быть куклой в чужой игре. В трубке повисла пауза. Юми, знавшая Каори с детских лет, ни разу не слышавшая от неё ничего грубее «чёрта», молчала несколько секунд. Потом рассмеялась — тихо, срывающимся голосом, в котором слышалось облегчение, смешанное с изумлением. — Вот теперь я снова тебя узнаю. Во сколько? — Как стемнеет. И Юми... — Да? — Скажи Кейске, чтобы передал Рёске: у меня есть кое-что, что он должен увидеть. Этот ублюдок прислал мне письмо. В нём всё написано. Всё, что он собирается сделать. — Поняла. Передам. Каори сбросила вызов и посмотрела на свои дрожащие руки. Она только что сказала «в пизду». Трижды. Слова всё ещё горели на губах, но вместе с этим жжением приходило странное, давно забытое чувство. Свобода не бывает чистой. Иногда она пахнет матом и разорванной бумагой. Каори наклонилась и подобрала клочок письма, где было написано: «Я опишу, как именно я разобью его машину». Она спрятала его в ящик прикроватной тумбочки, под стопку старых фотографий. На верхней была она и Рёске. Они стояли на перевале, позади — белая FC, а вокруг — туман. Скоро этот туман рассеется. Или они сожгут его сами.