Инеж

Погоня продолжалась слишком долго. Ноги ужасно гудели точно также, как после долгих часов тренировок на полотнах вместе с мамой. Или после ужасной ночи, полной ударов розгой по икрам, полученных от Танте Хелен. Но больше не было времени обращать внимание. Святые, ей было страшно. Страшно не умереть — святые примут её. Страшно было при мысли о том, что ей придётся убивать. Если хочешь выжить — избавься от жалости. Голос Каза преследовал её на каждом задании, но ещё никогда ей не приходилось думать о том, чтобы сделать так, как он сказал. Она лишь хотела домой. Всё, что она делала: помогала Казу грабить, дралась, шпионила — было ради того, чтобы снова оказаться рядом с родителями, снова выступать в цирке, ощущать дома на кухне запах свежего букета дикой герани, который отец принёс маме. До Клёпки далеко, а противник практически дышит в спину. Стоит ли бежать дальше? Рано или поздно впереди покажется тупик. Призрак хоть и быстрая, но вечно держать отрыв от преследователя — мужчины почти вдвое больше её — не сможет. Не зная даже, что ей движет, Инеж остановилась. Она услышала быстрый топот ног, приближающегося к ней Грошового Льва. Скоро топот замедлился, а затем и вовсе стих. — Так вот тот самый Призрак, — с мрачной усмешкой прошипел Лев. Однако удивление, сквозившее в его голосе, Инеж польстило, — значит, это правда? Грязные руки купил девчонку в Зверинце и сделал её пауком? Прокуренный смех донёсся до ушей девушки. По нежной, как шёлк, спине, располосованной шрамами, коже побежали мурашки. — Я то думал, извилин у него много, а он разочаровывает всё больше и больше. Инеж обернулась, понимая, что больше стоять к нему спиной нельзя. Бой начнётся в любой момент. Вместо того, чтобы кинуться на неё с кинжалом в вытянулой руке или метнуть его в грудь Инеж, он медленно сделал к ней несколько шагов. Стоял он теперь ровно настолько близко, чтобы девушка начала чувствовать тяжёлый запах дешёвых сигар, которыми обычно пахло в кабинете Пера Хаскеля или от мужчин, бросавших ей желтозубые улыбки в Зверинце. Инеж начало мутить. — Видимо, планка Хаскеля совсем не высока. Думаю, он не сильно расстроится, если паук не вернётся. Замена быстро найдётся — шлюх в Зверинце ещё много. Злость заполняла Инеж, вытесняя жалость. Глупо было бы отрицать, что её голову каждую ночь, проведённую в плену, посещали мысли об убийстве. Вот и сейчас, с каждым новым оскорблением, полученным от мужчины, стоявшего перед ней, (позже из слов других Грошовых Львов, она узнала что его звали Магнус) ярость в ней росла. Она со злостью смотрела на него, её дыхание участилось, ладонь легла на рукоять Санкты-Марии. — Мне вот интересно, как часто Бреккер твоими услугами пользуется? Он во время утех в перчатках? А с другими тобой делится? — ему, казалось, нравилось видеть как искажается бешеной яростью лицо Инеж. А она лишь стояла и пыталась сдержать жгучие слёзы, образовавшиеся в уголках глаз. Но вот она перестала сдерживать их. И себя. Всегда тихая, словно её и нет совсем, бесшумная, она закричала, в ярости бросилась вперёд, выхватывая кинжал из ножен, расположенных на голени. Магнус увернулся, переворачивая свой клинок, и попытался полоснуть им по горлу Призрака. Инеж удалось уклониться от удара. Всё было как под пеленой. Страшно и до жути больно. Почему он так говорит? Инеж больше никому не позволит так с собой общаться. Не позволит никому: ни в Клёпке, ни на улице, ни в других бандах так о ней говорить. Прошло всего пару месяцев, а она уже стала той, против которой нужны меры предосторожности. И она станет опасной настолько, что они будут бояться отзываться о ней так, как отзываются сейчас. Инеж уже чувствовала: бой почти закончен. Сейчас она должна поставить точку. Точка пришлась ударом в сердце Магнуса. Его глаза оставались открыты, когда Инеж наклонилась, чтобы сквозь слёзы вытолкнуть из себя шёпот: — Не смей так обо мне говорить. Она с мрачным наслаждением наблюдала за тем, как закатываются, а потом закрываются его глаза и останавливается дыхание. — Я убила его… Инеж возненавидела Каза в момент, когда увидела его равнодушие. Словно она пожелала ему доброго вечера. Дура. Она действительно надеялась получить поддержку от Грязных Рук? Инеж до этого самого момента не верила в отсутствие у шестнадцатилетнего парня сострадания. — Уверена, что он мёртв? Проверила татуировку? — с такой же интонацией он спросил бы, как она собирается провести день. Если бы хоть раз поинтересовался чем-то подобным. — Проверила, — зло бросила Инеж. — Не стоит так переживать. Он первый, но точно не последний. Зато теперь ты знаешь, на что способна. А я знаю, что Призрак сможет выжить. Либо ты, либо тебя, Инеж. По её лицу ручьями текли слёзы, дыхание выходило из её легких частыми, резкими рывками. От злости, от ощущения тяжёлого греха на своей душе, от ровного тона Каза она не могла вытолкнуть из себя ни слова. Она оттолкнула Каза с дороги и выбежала в коридор, не обращая внимания на оклики Отбросов. Инеж опустилась на колени возле кровати, сложив руки в замок. Зажмурила глаза до головной боли и произнесла первые слова молитвы, но строчка оборвалась. «Разве можно замолить грех убийства?» Разве сможет теперь Инеж нормально жить дальше, зная, что оборвала жизнь другого? Всю ночь Инеж провела на кровати, заливая подушку слезами, надрывно рыдая и тихо молясь. Заснув под утро, она увидела сон, в котором были лишь её родители… И Каз. Он крепко держал её за руку — без перчаток — когда она увидела их, шагающих с ровными спинами и поднятыми головами по причалу. Инеж кинулась к ним, собираясь обнять, но они лишь оттолкнули девушку, сжимая ладонь другой: той, у которой было лицо четырнадцатилетней Инеж Гафы. Распущенные волосы развивались на ветру, который бил в счастливое, улыбающееся лицо. Инеж готова была поклясться рукой, на запястье которой красовался шрам в месте, где раньше было перо Зверинца: у этой девочки спина не была покрыта мелкими шрамами и шрамами побольше, оставленных рукой Танты Хелен. Она не испытывала унижения в постели с мужчинами, которых ненавидела. Она никогда и не задумывалась о существовании настоящего ада на земле. Её руки не были покрыты кровью, а душа не задета многочисленными грехами многочисленных преступлений. «Во что ты превратилась?» — со слезами на глазах и разочарованием в голосе спросила мама. Инеж в ужасе проснулась. На застиранную наволочку снова капали слёзы, а рыдания становились громче. Раздался стук в дверь, показалась голова Джеспера. Кажется, третий раз с тех пор, как она вернулась в Клёпку. — Инеж? Можно? — спросил стрелок. — Каз рассказал мне. Слушай, я понимаю: первый раз всегда тяжело, — продолжил парень, словно следующими словами должно было быть: дальше будет легче, — но и ты должна понять, что ты это сделала, чтобы выжить. «Лучше бы я умерла» Когда Джеспер понял, что успокоить девушку не получится, он тихо вышел, закрыв за собой дверь. Для Каза нет ничего необычного, но удивление Инеж было не передать словами, когда ей передали записку от него.

«Клуб Воронов». В полдень на втором этаже. Вист».

Коротко и ясно. В его стиле. Но как он может вот так просто, приказным тоном, чувствующимся даже сквозь бумагу, в каждой букве, выведенной чёрными, как его глаза чернилами, с его угловатым, грубым, как его голос почерком, назначить ей встречу? Почему она думает об этом? О его голосе и глазах… — Ненавижу, — протолкнула она сквозь зубы. За то, что заставил убивать, за то, что вообще появился в её жизни. Лучше бы он оставил её там, в Зверинце. По крайней мере она не стала бы убийцей… «И осталась бы там, где меня и за человека то не считали. Если бы один из них убил меня, скорее всего он лишь заплатил бы штраф за порчу имущества», — сколько раз Инеж ещё будет спорить сама с собой, стоит ли доверять Казу или это он — тот, кто виноват в гибели той невинной и светлой девушки? Точно она поняла одну, а может две вещи: справедливости в Бочки, а может и во всём Кеттердаме она не увидит. Работу, порученную Казом будет выполнять, и не важно какой она будет. Лишь бы уехать отсюда и вернуться домой. А второе: чувства к Казу Бреккеру — величайшая глупость. Ровно в полдень Инеж нашла Каза на втором этаже «Клуба Воронов», ожидающим её у стола, где две девушки в возмутительно туго затянутых корсетах играли против двух мужчин, чьи взгляды периодически соскальзывали с карт, что они держали в руках, на ключицы и грудь девушек. «Они так оделись, чтобы было незаметно, как они мухлюют или в надежде уехать обратно в отель вместе с ними?» — Инеж ненавидела такие моменты, однако, не могла отрицать, что если сосредоточит взгляд на игроках, то поймает себя на том, что анализирует их поведение во время игры, может определить, какие из них были туристами, а какие местными (дамочки, играющие в вист явно были туристками, причём довольно обеспеченными, приехавшими в Кеттердам за острыми ощущениями), кто был филей, которого было легко провести, а кто внимательно следил за игрой и не допускал мухлежа от своих соперников. И, конечно, замечала, кто из них мухлюет. Каз, естественно, тоже замечал. Всегда. Это и задело теперь Инеж. «Я мыслю как преступник», — заметила она. Однако Каз ни единой мышцей на лице не давал понять постоянно косившемуся на него мужчине, что видит, как девушка, чьи… бусы ему так понравились, мухлюет. Ждёт момента, когда сможет поймать её за руку. «Любит он драму навести» Инеж сделала вдох, и тихо, словно тень сделала шаг к нему. — Привет, Инеж, — произнёс Каз. Его голос был ровным, как никогда, а глаза лишь на секунду скользнули по её телу вверх и вниз. Так он делал всегда, когда кто-то из «Отбросов» возвращался с задания. Если бы Инеж его не знала, то подумала бы, что он хочет убедиться, что с ней всё в порядке. Словно он беспокоится обо всех членах банды. Хотя, может, в сравнении с полным безразличием Пера Хаскеля это даже можно было назвать заботой. — Зачем ты меня позвал? — она старалась сдержать дрожь в голосе, но при этом пыталась предельно ясно показать свою злость. Каз только протянул ей слегка выпуклый конверт. Его пальцы, как и всегда, затянутые в перчатку, коснулись её когда она взяла конверт. — Твоя оплата за последние две недели. Ты многое сделала. Продолжай в том же духе и твой долг будет погашен. И возьми это, — сказал он, протянув ей небольшую чёрную коробку. — Спасибо, Каз. Parantu samay dukh mein dooba rahata hai, — произнесла она со вздохом. — Сулийская мудрость? — издевательски приподняв бровь, уточнил Каз. — Не мудрость, Каз. Факт. В страданиях время тянется долго, — пояснила девушка. — Защищайся всегда так, как защитила себя на прошлой неделе, — твёрдо произнёс он, рассматривая стол, где люди играли в покер позади Инеж, словно и не замечая, как она напряглась, когда он напомнил о первом совершённом убийстве, — тогда страдать не будешь. Инеж вздохнула. Разве не понимает он, что страдание для неё — мучения совести, постоянный страх за себя и свою душу. — В старом керчийском есть другая поговорка, она мне нравится куда больше. Hvem har samvittighed, han har ikke held. Он увидел недоумённый и возмущённый его цинизмом взгляд Инеж и перевёл: — Дорогая Инеж, сокровище моего сердца… У кого совесть есть, тому удачи нет.