Пролог

Октябрь в Туле вытравливал краски быстро и безжалостно. Ещё вчера, казалось, скверы горели жёлто-красным, а сегодня всё поблекло, подёрнулось свинцовой дымкой, налилось холодной влагой. Туман висел над городом густой, плотный, скрадывающий очертания зданий и приглушая звуки. Евгений Воронин вышел из массивных дверей корпуса университета на проспект. Ветер, порывистый и сырой, тут же ударил в лицо, заставив его поёжиться и глубже спрятать подбородок в воротник тонкой, не по сезону, ветровки. Женя был худощав, даже тощ, и этот ветер, казалось, прошивал его насквозь. Он поправил лямку потрёпанного рюкзака, в котором сиротливо билась пара тетрадей и банка с неоткрытым энергетиком. Светлые, почти соломенные волосы в короткой стрижке, не спасали от октябрьского ветра, Женя быстро надел капюшон. Так было даже спокойнее. Он вообще предпочитал быть незаметным, сливаться с фоном. Ему всегда казалось, что если он замрёт, перестанет дышать, то станет невидимым для окружающего мира, и мир, наконец, оставит его в покое. Голубые глаза, обычно тусклые и безучастные, сейчас смотрели на город с привычной смесью усталости и глухого раздражения. Он пошёл по проспекту. Мимо проносились рогатые троллейбусы, обдавая тротуар брызгами из луж. Пешеходы, уткнувшись в телефоны и прячась под зонтами, спешили по своим делам, не замечая никого вокруг. И Женя не замечал их. Он шёл, погружённый в свои мысли, которые, как и погода за окном, были серыми и безрадостными. Опять этот университет… Опять эти лекции, которые он слушал, но не слышал, эти преподаватели, которые требовали чего-то, чего он не мог им дать… И эти однокурсники… Они были такими… шумными, такими уверенными в себе. Они смеялись, шутили, строили планы на будущее. А Женя… Женя чувствовал себя среди них чужим, лишним. Он свернул на улицу, которая вела к общежитию. Здесь было тише и спокойнее. Деревья стояли, словно часовые, охраняя покой старых пятиэтажек. Листва, мокрая и гниющая, устилала тротуар мягким ковром. Ноги в старых кроссовках скользили по ней, но Женя не обращал внимания. Ему даже нравился этот звук — хлюпанье грязи под ногами. Он был реальным, осязаемым, в отличие от той пустоты, которая царила у него в душе. Впереди показалось здание общежития. Обычная, ничем не примечательная панельная пятиэтажка, с обшарпанными стенами и тусклыми окнами. Но для Жени это было единственное место, где он чувствовал себя хоть немного в безопасности. Место, где он мог спрятаться от этого враждебного мира, от этих людей, от этой жизни, которая, казалось, проходила мимо него. Он подошёл к двери, толкнул дверь и вошёл внутрь. Запахло чем-то кислым, затхлым, запахом старого коридора и варёной картошки. Но для Жени это был запах дома. Ну, или того места, которое он ещё не привык называть домом. Он поднялся на третий этаж, подошёл к своей комнате и достал ключ. Дверь открылась, и он вошёл внутрь. Комната была маленькой, тесной, с двумя кроватями, двумя столами и одним шкафом. На одной кровати, свернувшись калачиком, спал его сосед, Сашка. Вторая кровать была свободна. Женя подошёл к ней, бросил рюкзак на пол и лёг, не раздеваясь. Он закрыл глаза и вздохнул. Наконец-то… Наконец-то он был не в институте. Но отдых не принёс ему облегчения. Наоборот, он только усилило ту пустоту, которая царила у него в душе. Он лежал и слушал, как за окном шумит ветер, как дождь барабанит по стеклу, как в коридоре кто-то громко смеётся. И ему казалось, что этот смех звучит над ним, над его никчёмной, бессмысленной жизнью. Словно весь мир смеётся над ним, над его страхами, над его слабостями, над его неспособностью жить так, как живут все остальные. Ему хотелось закричать, закричать так громко, чтобы этот крик разорвал тишину комнаты, чтобы он долетел до тех, кто смеялся в коридоре, до тех, кто спешил по своим делам на улице, до спящего соседа, до всей этой Тулы, которая, казалось, задыхалась от собственного безразличия. Но он не закричал. Он просто лежал, закрыв глаза, и слушал, как дождь барабанит по стеклу.