Глава I. Университет

Аудитория номер триста двенадцать наполнялась в октябрьский пятничный день скукой такой плотности, что её, казалось, можно было резать канцелярским ножом. За окном висела серая тульская взвесь, а внутри, под монотонное гудение люминесцентных ламп, вершилось таинство высшего образования. Женя Воронин сидел на последней парте, максимально вжавшись в угол. Перед ним лежал чистый лист тетради, на котором за сорок минут лекции появилось лишь одно слово: «Менеджмент». Оно выглядело как приговор. Зачем он здесь? На этот вопрос у Жени не было ответа. Просто так было нужно. Нужно куда-то поступить, чтобы не разочаровывать мать, чтобы иметь призрачный статус студента, чтобы просто куда-то ходить по утрам. Менеджмент казался ему самой большой фикцией современности — набором красивых слов о том, как заставлять других людей делать то, что им не нравится. — Записываем, — раздался сухой, надтреснутый голос преподавательницы, Антонины Петровны, которую студенты называли не иначе, как по фамилии «Бублик». — Основные функции управления по Анри Файолю: планирование, организация, мотивация… Женя послушно взял ручку. Его пальцы, длинные и бледные, на мгновение замерли над бумагой. Он вывел: «1. Планирование». В голове тут же всплыл его собственный план на вечер: доползти до общаги, съесть заваренную лапшу и залипнуть в монитор, пока глаза не начнут слезиться. Великая стратегия выживания. Записав ещё пару слов, он тут же вернулся к телефону, спрятанному под партой. Экран светился в темноте ниши, предлагая бесконечную ленту новостей и коротких видео. Женя листал их механически, почти не вникая в суть. Чужая жизнь, чужие радости, чужие проблемы — всё это было ярче и понятнее, чем Файоль и его функции. Справа послышалось ритмичное шуршание. Женя скосил глаза. Рядом сидела Аня. Она была одной из тех немногих одногруппниц, чьё имя он запомнил в первый же день. Аня не была красавицей в привычном понимании, но в ней чувствовалась какая-то странная, тихая правильность. Она сидела с идеально прямой спиной и старательно перерисовывала в тетрадь схему из презентации, которая транслировалась на экран. Схема представляла собой нагромождение квадратов и стрелочек, подписанных терминами вроде «делегирование полномочий» и «вертикальная интеграция». В исполнении Ани этот абсурд выглядел как чертёж сложного механизма. Её почерк был мелким, ровным и пугающе аккуратным. — Ты реально собираешься это учить? — шёпотом спросил Женя, сам удивившись собственной смелости. Обычно он не заговаривал первым. Аня вздрогнула, на секунду сбившись с ритма. Она повернула голову. У неё были тёмные глаза, в которых сейчас читалось то же самое оцепенение, что и у него. — Нет, — так же тихо ответила она. — Просто если я перестану писать, я усну прямо на парте. Она на мгновение замерла, глядя на свой безупречный конспект, а потом добавила: — Смысл это записывать? Ты хоть раз за месяц перечитывал конспекты? Женя хмыкнул, чувствуя внезапный укол солидарности. — Нет, — сказал он, снова утыкаясь в телефон. — Мне ответы на семинарах нейронка генерирует. Аня слабо улыбнулась — краешком губ — и снова склонилась над тетрадью. Её ручка продолжала выводить бессмысленные квадраты. Женя посмотрел на свои пальцы, испачканные пастой, и на единственную строчку в тетради. — Записываем далее, — снова донеслось с кафедры. — Стили руководства: авторитарный, демократический, либеральный… Женя вздохнул и вывел в тетради цифру «2». *** После пары коридор четвёртого корпуса заполнился гулким эхом шагов и обрывками чужих разговоров. Четвёрка отделилась от основного потока, забившись в тупиковый аппендикс коридора за старым огнетушителем, где свет из окна падал скудно и нехотя. Рядом с Женей и Аней стояли Маша и Кирилл. Маша была энергичной, вечно суетливой девушкой с густым каре тёмных волос и взглядом, который, казалось, всегда искал подвох. На ней был объёмный свитер, скрывающий фигуру, но не скрывающий её напористого характера — Маша была из тех, кто добровольно вызывался быть старостой, чтобы хоть как-то структурировать окружающий хаос. Кирилл, напротив, выглядел воплощением расслабленности, граничащей с пофигизмом. Высокий, широкоплечий, в безразмерном худи с логотипом какой-то рок-группы, он вечно пребывал в состоянии «лёгкого недосыпа». Его тёмные волосы были в вечном беспорядке, а на губах блуждала полуулыбка человека, который уверен, что всё как-нибудь само образуется. Кирилл что-то бурно рассказывал, размахивая руками, и его голос казался Жене слишком острым, почти колючим. Каждый взрыв смеха Маши отдавался в висках Жени тупой пульсацией. Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию до комфортных полутора метров, и уставился на свои шнурки. Один из них развязался, и эта маленькая хаотичная петля на асфальте сейчас казалась ему гораздо важнее и понятнее, чем всё, что говорили ребята. Кирилл достал из кармана увесистую «дудку». Клубнично-химическое облако пара тут же окутало их, он пердал агрегат Жене. Тот затянулся, чувствуя, как приторный вкус ненадолго забивает скучность лекции. Он передал девайс Ане, та — Кириллу, зорко поглядывая по сторонам, чтобы не нарваться на какого-нибудь проходщего мимо преподавателя. — Следующий семинар у Пчёлкина, — негромко произнёс Женя, выдыхая пар. — Я не могу, — Аня поморщилась, забирая «парилку» обратно у Кирилла. — Он такой душный. — Блин, я вообще не готовился, — Кирилл обречённо вздохнул, привалившись плечом к облупившейся стене. — Вчера полвечера в «плойку» рубился, думал, пронесёт. Маша, которая до этого сосредоточенно листала что-то в телефоне, резко подняла голову. Её глаза за стёклами очков сверкнули. — У нас же вопросы распределены по списку, Кирилл! Ты что, забыл? Ты сегодня должен отвечать про «Жизненный цикл организации», иначе Пчёлкин нас всех покарает. Кирилл болезненно поморщился, как от зубной боли. — Блин… Серьёзно? Маш, выручи? Маша только выразительно фыркнула и отвернулась, демонстрируя высшую степень негодования. Кирилл с надеждой посмотрел на Женю. Тот стоял, прислонившись к подоконнику, и смотрел куда-то сквозь них. — Ладно, — Женя достал телефон, его пальцы привычно забегали по экрану. — Щас я сгенерирую чё-нибудь через нейронку и тебе скину в телегу. — Женька, ты просто спаситель! — Кирилл облегчённо выдохнул, едва не выронив электронку. Женя ничего не ответил. Он уже был там — в цифровом пространстве, где структурировать пустоту было гораздо проще, чем разобраться в собственной жизни. Телефон пискнул в кармане у Кирилла — Женя скинул файл в телеграм. Текст был плотным, выверенным, с вкраплениями умных слов, которые должны были усыпить бдительность Пчёлкина. Семинар начался в аудитории. Пчёлкин, сухой молодой человечек в серой рубашке, методично потирал переносицу. — Ну-с, жизненный цикл организации… — проскрипел он. — Исаков, прошу к доске. Кирилл поднялся, вальяжно поправляя худи. Он вышел вперёд, уткнулся в смартфон и начал читать. Голос его звучал бодро, но механически. — Э-э… значит, на стадии зарождения организация сталкивается с дефицитом ресурсов и отсутствием чёткой структуры… Пчёлкин слушал, прикрыв глаза. Было видно, что он не верит ни единому слову. — Достаточно, Исаков, — прервал он Кирилла на середине фразы. — Читаете вы неплохо, а вот понимаете — сомневаюсь. Садитесь. Кирилл, сияя от того, что отделался малой кровью, проскользнул на место и показал Жене большой палец. — Воронин, — Пчёлкин сверился со списком. — Вопрос: «Критический анализ теории бюрократии Макса Вебера». Женя поднялся медленно. Его ладони мгновенно стали влажными. Он чувствовал на себе взгляды одногруппников, и это жжение в затылке заставляло его ещё сильнее сутулиться. Он подошёл к первой парте, положил на неё раскрытую тетрадь, а сверху — телефон с открытым текстом. Он начал говорить. Голос сначала дрогнул, но потом выровнялся. Женя не просто читал — он «шпарил», вплетая сгенерированные нейронкой сложные конструкции в свои собственные соображения. Он говорил про дегуманизацию управления, про «железную клетку» бюрократии, про то, как формальные правила подменяют собой смысл. На мгновение ему даже показалось, что он звучит убедительно. — Стоп, стоп, стоп, — Пчёлкин поднял ладонь, будто останавливая несущийся поезд. — Воронин, вы чем пользовались? «Экзистенциальный кризис управленческих структур»? Женя замер, вжав голову в плечи. — Так в статье было на Киберленинке, — тихо выдавил он. — Это словоблудие, — отрезал Пчёлкин. — Вы используете термины, значения которых не понимаете. Конкретно. Без ваших этих… кружевных фраз. Женя молчал. Внутри всё сжалось в тугой узел. Он что-то пробормотал, пытаясь казаться убедительнее. — Ну в целом… — Пчёлкин вздохнул так тяжело, будто на его плечах лежала вся тяжесть российского образования. — Садитесь, Воронин. Женя вернулся на место, и снова уткнулся в телефон. *** После пары тяжёлый воздух аудитории сменился промозглой уличной сыростью. Четвёрка вывалилась из дверей корпуса, как будто совершила побег из одиночного заключения на крыльцо, под козырёк, защищающий от накрапывающего дождя. Аня вытащила из кармана пальто одноразка. Кирилл и Женя, не сговариваясь, выудили помятые пачки дешёвых сигарет. Щёлкнули зажигалки. Огоньки на мгновение осветили их лица: расслабленное у Кирилла, сосредоточенное у Ани и отрешённое у Жени. Некурящая Маша стояла рядом, уворачиваясь от табачного дыма. — Слышь, Жень, — Кирилл выпустил густую струю дыма, щурясь от ветра. — Пчёлкин, конечно, душнила, но текст реально был норм. Женя лишь кивнул, глядя на то, как серый пепел оседает на его старых кроссовках. Он чувствовал себя выжатым. Весь этот день — лекции, оправдания у доски, чужие взгляды — казался ему бесконечным марафоном в тяжёлом водолазном костюме. — Слушайте, — Маша застегнула пуховик под самый подбородок, — предки на дачу свалили до завтра. Погнали ко мне? Закажем пиццу, винишка возьмём. Кирилл, ты зайдёшь в «Красное и Белое»? — Вообще без Б, — отозвался Кирилл, притаптывая окурок. — Ань, ты как? — Я «за», всё равно делать нечего, — Аня повернулась к Жене. — Жень, а ты? Женя затянулся так глубоко, что в груди засаднило. Ему хотелось сказать «да», хотелось просто посидеть в тёплой квартире, посмеяться и не думать о завтрашнем дне. Но внутри всё восставало против этой идеи. Для них, туляков, да и для снимавшего квартиру Кирилла, это был просто вечер пятницы в родном городе. После тусовки они разъедутся по своим уютным комнатам, к родителям, к привычному быту. А для него, приезжего, каждая такая вылазка была испытанием. Он знал, что в гостях у Маши будет чувствовать себя ещё более чужим: не поймёт шуток про общих знакомых из городских школ, будет неловко молчать, когда они начнут обсуждать планы на выходные в семейном кругу. А потом ему придётся возвращаться в холодную, пропахшую средством от тараканов общагу, где Сашка наверняка притащит очередную компанию, если, конечно, он не уедет домой. Силы были на исходе. Социальная батарейка не просто села — она вздулась и грозила взорваться. — Не, ребят, — Женя выдавил подобие улыбки, которая больше походила на гримасу боли. — Надо заранее вопросы для нового сема Пчёлкина сделать. — Ну ты и ботан, Воронин, — беззлобно бросил Кирилл. — Смотри, перегоришь. — Да ладно вам, — мягко вмешалась Аня, но в её голосе Женя уловил нотку облегчения. Наверное, им тоже было бы неловко с его вечным молчанием. Они двинулись в сторону остановки «Университет». Троица шла впереди, бурно обсуждая, какую пиццу брать — «Маргариту» или с грибами. Их голоса постепенно растворялись в шуме проспекта, поглощались гулом проезжающих троллейбусов. Женя остановился у края тротуара. Он смотрел им в спины, пока они не скрылись за поворотом к остановке. В этот момент одиночество накрыло его окончательно — физическое, осязаемое, как этот липкий туман. Он был здесь, в чужом городе, среди тысяч людей, но между ним и миром стояла невидимая стена в палец толщиной. Он тяжело вздохнул, достал из пачки вторую сигарету и чиркнул зажигалкой. Огонёк долго не хотел разгораться на ветру. Наконец, Женя затянулся, развернулся и медленно побрёл в противоположную сторону — туда, где за углом улицы его ждало серое здание общежития, единственное место в этом чужом городе, которое он мог называть своим, даже если это было неправдой. *** Дверь в комнату поддалась не сразу, натужно скрипнув старыми петлями. Внутри было душна. Сашка, темноволосый спортивного сложения парень, взъерошенный и в одних трениках, сидел, скрючившись над ноутбуком. На экране в ритмичном танце дробились пиксельные кубики — Сашка увлечённо возводил какую-то невообразимую конструкцию в «Майнкрафте». — О, пришёл с пар? — не оборачиваясь, бросил Сашка. Ритмичный стук клавиш не прекращался ни на секунду. — Да, — выдохнул Женя. Сил на полноценную фразу не было. Он замер у входа, чувствуя, как гудят ноги и как всё ещё жжёт затылок от взгляда Пчёлкина. Сашка наконец отвлёкся от экрана, потирая затекшую шею. Его энергия заполнила и без того тесное пространство комнаты. — Слушай, Жень, сколько живу, вообще не понимаю, чему вы там учитесь на своём менеджменте. Я вот вообще не знал до тебя, хотя уже второй год тут учусь, что у нас в институте менеджмент есть. То ли дело биохим! У нас там пробирки, реакции, жизнь кипит. А у вас? Чисто штаны протирать? Женя не ответил сразу. Он медленно подошёл к окну, глядя на конденсат, стекающий по стеклу. В голове всплыла схема Файоля, потом лицо Ани, старательно выводящей квадратики в тетради. Он чувствовал этот невидимый ярлык «бесполезности», который город и университет на него навесили. Ему было неловко — за специальность, за себя, за то, что он не может остроумно отбрить Сашку. — Я и сам не знаю, чему учат, — тихо ответил он, не поворачиваясь. — Как читать всякую хрень... и делать вид. Он замолчал, надеясь, что Сашка вернётся к своим кубикам. Пауза затянулась. Слышно было только, как в коридоре кто-то с грохотом уронил ведро. — А ты на выходные домой не поедешь? — спросил Сашка, возвращаясь к своим кубикам. Женя почувствовал, как внутри что-то предательски ёкнуло. Мценск. Там сейчас, наверное, пахнет мокрой антоновкой и дымом из частного сектора. — Нет, — Женя сжал пальцы в кулаки, пряча их в рукава ветровки. — Я только на прошлой неделе был. В Мценске погода не очень. Сыро. Ложь далась легко, но оставила во рту металлический привкус. Ему не хотелось объяснять, что возвращаться домой каждую неделю — значит расписываться в собственной беспомощности перед этой Тулой. — Да тут тоже не Калифорния, — хмыкнул Сашка, теряя интерес к разговору. — Я тоже домой не поеду в Алексин, надо хвосты по лабам подтягивать. Сашка снова уткнулся в монитор, и Женя наконец-то смог выдохнуть. Он начал раздеваться — медленно, как будто снимал с себя слой за слоем тяжёлую, испачканную чужими взглядами кожу. Повесил ветровку, переоделся в старую футболку. Он сел на кровать, стараясь, чтобы пружины не скрипнули слишком громко. Достал телефон, но не для того, чтобы кому-то написать. Он просто смотрел на заблокированный экран, ловя своё бледное отражение в чёрном глянце. — Блин, крипер! — вдруг вскрикнул Сашка. Раздался характерный пиксельный взрыв, и Сашка с досадой захлопнул крышку ноутбука. Он тут же вскочил, натянул мятую футболку, висевшую на спинке стула, и, бросив на ходу короткое «я в магаз, скоро буду», с курткой в руках вылетел из комнаты. Дверь захлопнулась, и на Женю обрушилась тишина. Наконец-то шум города, университета и чужих жизней остался за порогом. Одиночество навалилось сверху тёплым, пыльным одеялом, и в этой тишине он впервые за день почувствовал, что может просто дышать Женя чувствовал себя одиноким. И дело было не в отсутствии людей вокруг — коридор за дверью гудел голосами, а в телефоне висели непрочитанные сообщения от одногруппников. Одиночество было качественным, внутренним. Здесь, в Туле, у него не было никого, с кем можно было бы просто помолчать, не подбирая слов и не выстраивая защитных барьеров. Его окружали «знакомые по необходимости» — соседи, одногруппники, люди, с которыми его связывал случай, а не родство душ. Он чувствовал себя потерянным. Каждый день в университете казался ему дорогой в никуда. Этот «менеджмент», на который он поступил просто потому, что не хватило баллов на истфак и нужно было «выбиться в люди», ощущался как чужая одежда, которая безбожно жала в плечах. Он не понимал, зачем он учит эти бесконечные циклы организаций и стили лидерства, если сам не может навести порядок даже в собственной голове. Жизнь превратилась в инерцию: проснуться, дойти до корпуса на проспекте, отсидеть часы, вернуться. Цель исчезла, остался только процесс. Он чувствовал себя неуверенным в себе. Каждая придирка Пчёлкина, каждый косой взгляд активных одногруппниц заставляли его ещё сильнее сжиматься. Ему казалось, что все вокруг знают какой-то секрет успешной жизни, который от него скрыли. Они умели шутить, умели требовать своё, умели «вписываться». А он только и делал, что генерировал тексты через нейронки, боясь произнести отсебятину, которая наверняка покажется всем глупой. Его худоба, вечно растрёпанные светлые волосы и тихий голос казались ему признаками слабости, которые город считывал и использовал против него. Женя перевернулся на бок и уставился в стену, на которой когда-то висел плакат предыдущих жильцов. В груди тянуло — это была тоска по Мценску. Там всё было понятным. Там были родные улицы, где каждый куст был знакомым, и дом, где не нужно было казаться кем-то другим. Там он был Женей, а здесь — просто «Воронин, присаживайтесь». Он достал телефон, открыл карту и нашёл маленькую точку. Мценск, Орловская область. Всего пара часов на электричке, а кажется — другая галактика. Он закрыл глаза и попытался представить запах маминых блинов, но вместо этого почувствовал лишь запах казённой хлорки и пыли, пропитавшей общажное одеяло.