Глава II. Клуб

Субботнее утро в Туле выдалось издевательски ясным. Октябрьское солнце, яркое, но лишённое тепла, заливало город резким, белым светом, от которого слезились глаза. Женя вышел из общежития, щурясь и чувствуя себя так, словно его выставили на сцену под софиты без сценария. Он сразу натянул капюшон ветровки — не столько от ветра, сколько чтобы сузить мир до размеров узкого туннеля. Вставил наушники, врубил какой-то старый меланхоличный пост-панк и закурил. Пряча подбородок в воротник, он побрёл вниз по проспекту. Цели не было. Было только желание выходить из себя по капле, растворяться в ритме шагов. Миновав серые коробки сталинских домов, Женя дошёл до памятника Льву Толстому. Массивный старик сурово взирал на суету внизу, а за его спиной начинались золотые аллеи парка. Женя уже занёс ногу, чтобы свернуть в тень деревьев, как вдруг путь ему преградило нечто светлое и неуместно живое. — Привет! Ой, извини, я тебя напугала? — девушка возникла словно из воздуха. Она была миловидной, с мягкими чертами лица и тёплым взглядом карих глаз. На ней было светлое пальто, а на шее небрежно повязан жёлтый шарф, который в лучах солнца казался почти нимбом. Женя замер, его рука инстинктивно потянулась к наушнику, чтобы выключить музыку. Внутри всё сжалось: «Только не это. Пожалуйста, просто пройди мимо». — Да нет… — пробормотал он, глядя куда-то в район её плеча. — Ты выглядишь так, будто ищешь ответы в асфальте, — она рассмеялась, и этот смех был странным: не издевательским, а каким-то обволакивающим. — Меня зовут Лилия. Слушай, я вижу, ты не из тех, кто любит пустую болтовню, так что я сразу к делу. Ты когда-нибудь чувствовал, что город вокруг — это просто декорация, а настоящая жизнь происходит где-то за закрытой дверью? Женя хотел сказать «нет», хотел развернуться и уйти, но Лилия сделала едва заметный шаг в сторону, перекрывая ему траекторию. Она не давила, она просто… была везде. Её голос, мягкий и ритмичный, убаюкивал, как шум прибоя. — Я знаю этот взгляд, — продолжала она, заглядывая ему прямо в глаза, от чего Женя окончательно растерялся. — Взгляд человека, который устал от поверхностности. У нас завтра в десять утра собирается небольшая группа. Мы называем это «Клуб духовного роста», но на самом деле мы просто учимся слышать себя в этом шуме. Это не пары в «политехе». У нас половина группы такие же студенты, как ты. Просто приходят поговорить. Женя вздрогнул. Откуда она?.. Ах да, университетский значок на рюкзаке. Логично. Но её проницательность пугала. — Мне… мне некогда, — выдавил он, делая попытку отступить. — Всего час, — она мягко коснулась его предплечья. Касание было мимолётным, почти невесомым, но Женя почувствовал, как его социальная броня дала трещину. — Ты же всё равно завтра будешь лежать в общаге и смотреть в потолок. Почему бы не попробовать что-то другое? Просто чай, тишина и честные разговоры. Тебе же ведь не хватает честности? Вместо «Же» ему послышалось «Женя». Он не говорил ей своего имени. Но, возможно, он просто ослышался в шуме машин. Лилия протянула ему небольшую, идеально белую визитку. На ней не было картинок — только адрес на Гоголевской улице и время: «10:00». — Приходи. Если не понравится — просто уйдёшь, никто не станет держать. Но я чувствую, что тебе это нужно больше, чем ты думаешь. Кстати, как тебя зовут? — Женя, — сказал он, рассматривая бумажку. — Очень приятно, меня — Лилия. Она улыбнулась последний раз — открыто и обезоруживающе — и, не дожидаясь ответа, легко зашагала в сторону остановки. Женя остался стоять у ног Льва Толстого. Ветер зашелестел листвой в парке, а в наушниках продолжал играть пост-панк, но музыка теперь казалась какой-то фальшивой. Он посмотрел на визитку в своих бледных пальцах. «Завтра в десять», — пронеслось в голове. Он смял бумажку в кулаке, хотел выбросить, но почему-то просто засунул её глубоко в карман ветровки. Солнце всё так же ярко светило, но теперь оно казалось не таким уж раздражающим. *** Женя возвращался в общежитие, чувствуя себя так, словно в кармане его ветровки лежит не клочок бумаги, а крошечное, но очень тяжёлое ядро. Визитка жгла бедро через ткань брюк. В комнате Сашка методично уничтожал пачку чипсов, листая ленту в телефоне. Запах специй и хруст заполнили пространство, вытесняя остатки уличной свежести. — О, вернулся? — Сашка поднял глаза, челюсть на секунду замерла. — Чё такой пришибленный? Женя замер у порога, рука непроизвольно сжалась на ткани кармана. В голове пронеслось: «Если я сейчас скажу, он поржёт». Сашка с его приземлённым «биохимовским» миром, где всё раскладывается на ферменты и реакции, просто не оставил бы от этой встречи камня на камне. — Да так… Ветер в лицо надул, — Женя поспешно отвернулся, снимая куртку. — Прогулялся просто. Он аккуратно выудил визитку из кармана, пока вешал ветровку на спинку стула, и незаметно сунул её под стопку тетрадей на своём столе. Сашка, к счастью, уже потерял интерес и снова уткнулся в телефон, что-то весело комментируя. Весь вечер превратился для Жени в бесконечное «пережёвывание» десятиминутной встречи. Он пытался читать конспект Пчёлкина, но буквы расплывались. В голове всплывал жёлтый шарф Лилии и её голос, который пообещал «честность». Это слово крючком зацепилось за его внутреннюю пустоту. Ему так отчаянно не хватало этой самой честности в мире, где он каждый день играл роль «студента-менеджера». Когда Сашка ушёл в душ, Женя быстро схватил свой телефон. Пальцы чуть дрожали. Он вбил в поисковую строку адрес: «Тула, Гоголевская, …». Карты показали обычное офисное здание в центре — серое, семиэтажное, со множеством вывесок: «Юридические услуги», «Турагентство», «Массажный кабинет». Никаких упоминаний о «Клубе духовного роста». Это было странно и в то же время успокаивающе. Обычный офис — это не подвал, не заброшка. Значит, там просто арендуют зал. «Завтра в десять», — стучало в висках. Он посмотрел на свои руки. Бледные, тонкие пальцы. В Мценске его называли «мечтателем», а здесь он был просто никем. А что, если это его шанс перестать быть тенью? *** Воскресное утро в Туле пахло мокрым асфальтом и выхлопными газами. Женя вышел из общаги, когда город ещё только протирал глаза. Пальцы зябли, он торопливо чиркнул зажигалкой, пряча огонёк в ладонях. Дым привычно обжёг горло, на мгновение притупляя тревогу, которая за ночь разрослась в груди тугим комом. Он пересёк двор и вышел на проспект Ленина. Город был пустым, но агрессивным. Женя, погружённый в свои мысли, начал переходить дорогу на мигающий зелёный, как вдруг резкий визг тормозов и надрывный гудок вырвали его из оцепенения. Чёрный седан замер в полуметре от его коленей. Водитель что-то яростно кричал через стекло, размахивая руками, но Женя лишь вжал голову в плечи и, не оборачиваясь, почти перебежал оставшуюся часть пути. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая рваный ритм. На остановке он прождал недолго. Подкатил старый, дребезжащий «рогатый» троллейбус. Внутри было почти пусто, пахло пыльными сиденьями и озоном. Женя сел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Тула проплывала мимо — сонная, серая, равнодушная. Он чувствовал себя деталью, которую по ошибке вынули из одного механизма и пытаются вставить в другой, совершенно неподходящий. Он вышел на нужной остановке и свернул на Гоголевскую. Офисное здание оказалось типичным «бизнес-центром» из девяностых: зеркальные стёкла, тяжёлые двери и бесконечные таблички на входе. Перед тем как войти, Женя замер. Его рука невольно сжала край ветровки. Состояние было пограничным. С одной стороны — дикое, почти животное желание развернуться и убежать обратно в общагу, под одеяло, к привычному Майнкрафту Сашки. Интроверт внутри него кричал, что идти в незнакомое место к незнакомым людям — это чистое безумие. С другой стороны — какая-то болезненная надежда. А вдруг Лилия не соврала? Вдруг там действительно есть та самая «честность», о которой он грезил в Мценске? Он чувствовал себя голым под этим октябрьским небом, прозрачным и бесконечно уязвимым. Он толкнул дверь. Внутри было тихо, лишь гудели лампы дневного света. Женя подошёл к лифту, нажал кнопку «7». Кабина поползла вверх со стоном, отражая в мутном зеркале его бледное лицо и растрёпанные волосы. Седьмой этаж встретил его длинным, бесконечным коридором с одинаковыми дверями. Под ногами глухо пружинил дешёвый ковролин. 710… 712… 714… Офис 715. Обычная ламинированная дверь. Никаких вывесок, только приклеенный на скотч листок бумаги, на котором от руки, летящим почерком было написано: «Христианский клуб». Женя замер, подняв руку, чтобы постучать. Пальцы дрожали. Он сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях. «Семь — пятнадцать», — пронеслось в голове, как код от сейфа. Женя толкнул дверь. Он не знал, что за ней его ждёт не спасение, а самый изощрённый вид охоты, где приманкой служит его собственное одиночество. Дверь поддалась с противным, затяжным скрипом, который в установившейся тишине прозвучал как выстрел. Женя замер на пороге, судорожно сжимая лямку рюкзака. Помещение было странным: светлые, почти стерильные стены, высокие потолки и два больших окна, выходящих во внутренний двор-колодец, где в серой тени догнивала листва. По размерам это походило на две сдвоенные комнаты в его общежитии, но здесь не было уютного хаоса. Вдоль стен стояли простые стулья, расставленные ровными рядами, как в импровизированном кинозале. Впереди, на небольшом возвышении, напоминавшем сцену, сиротливо высилась деревянная кафедра — точь-в-точь как в институте, только новее и без царапин. На этих стульях сидели люди. Разные: от ровесников Жени в растянутых толстовках до вполне солидных мужчин в пиджаках. В момент скрипа все они, как по команде, синхронно повернули головы в сторону двери. Десятки пар глаз уставились на него. Для интроверта это был оживший кошмар. Женя почувствовал, как к горлу подступает тошнота, а ладони мгновенно становятся ледяными. «Уйти. Сейчас же. Развернуться и бежать вниз по лестнице, пока дверь не закрылась», — билось в висках. Он уже начал инстинктивно пятиться назад, в спасительную пустоту коридора, но тут из первого ряда поднялась она. Лилия. Сегодня на ней не было пальто, только мягкий кремовый свитер, который делал её образ ещё более домашним и беззащитным. Она быстро, почти бесшумно пересекла комнату, отделяя его от выхода. На её лице сияла та самая улыбка — тёплая, обволакивающая, не оставляющая места для сомнений. — Здравствуй, — негромко сказала она, подходя почти вплотную. Её голос заглушил шум крови в ушах Жени. — Проходи, не бойся. Мы тебя ждали. Она не спросила: «Ты придёшь?» или «Как дела?». Она констатировала факт: его ждали. Для человека, который всю жизнь чувствовал себя лишним, это «ждали» подействовало как транквилизатор. Лилия мягко положила ладонь ему на плечо — не давя, но фиксируя его в пространстве комнаты. Женя сглотнул. Взгляды остальных участников Клуба всё ещё были прикованы к нему, но теперь в них читалось не любопытство, а какое-то странное, пугающее единодушие. Они не улыбались, они просто смотрели, словно оценивая нового игрока, занявшего своё место на доске. — Вон там есть свободное место, во втором ряду, — Лилия указала на стул в самом центре. — Садись. Мы как раз собирались начинать самое важное. Женя, словно в трансе, двинулся вглубь комнаты.Как только Он опустился на жёсткий стул во втором ряду, пространство вокруг него внезапно сузилось. Его интровертный «пузырь» безопасности лопнул под натиском чужого внимания. К нему тут же подошли трое. Двое парней — один коренастый, с короткой стрижкой и слишком крепким рукопожатием, второй — бледный, в очках, с фальшиво-широкой улыбкой. И девушка с тонкими косичками, которая смотрела на Женю так пристально, словно пыталась прочесть его мысли. — Привет! Я Максим, — громко сказал коренастый, едва не вывернув Жене кисть. — Я Женя, — ответил ему он, нехотя. — Классно, что дошёл. У нас тут все свои. — А я Костя, — добавил паренек в очках. — Не дёргайся, мы все через это проходили. Первый раз всегда стрёмно. — Я Лена, — девушка с косичками чуть склонила голову набок. — У тебя очень светлый вайб, Женя. Лилия не ошиблась. Жене стало не по себе. Ему хотелось закричать, что он не давал разрешения на вторжение в своё пространство, что он не хочет знать их имена и тем более не хочет, чтобы они оценивали его «вайб». Он чувствовал себя как бабочка, пришпиленная булавкой к коллекционному листу. Его тощие плечи ещё сильнее подались вперёд, он почти втянул голову в куртку. Лилия, заметив его оцепенение, мягко отодвинула ребят. — Ну всё, дайте человеку выдохнуть, — она лучезарно улыбнулась и села на соседний стул, так близко, что Женя почувствовал тонкий аромат лаванды и кондиционера для белья. Она наклонилась к самому его уху, и её горячее дыхание заставило его вздрогнуть. — Не обращай внимания, они просто очень рады тебе, — прошептала она. — Здесь нет чужих. Сейчас выйдет пастор. Просто слушай сердцем, Женя. В комнате внезапно погас верхний свет, остались только яркие лампы, направленные на сцену. На возвышение вышел человек. Он не был похож на Пчёлкина или других преподавателей университета. Высокий, в безупречно отглаженной тёмной рубашке, с идеально уложенными волосами. Его лицо выражало абсолютное, пугающее спокойствие. Он подошёл к кафедре, положил на неё ладони и обвёл зал медленным, гипнотическим взглядом. Когда его глаза на мгновение встретились с глазами Жени, тот ощутил странный холод, пробежавший по позвоночнику. Человек заговорил. Голос его был глубоким, поставленным, он заполнял каждый сантиметр офиса 715. — Сегодня мы с вами здесь снова собрались для того, — он сделал эффектную паузу, — чтобы Прославить Всевышнего. В зале повисла звенящая тишина. Женя почувствовал, как Лилия рядом с ним едва заметно выпрямилась, не сводя глаз со сцены. «Всевышнего?» — эхом отозвалось в голове у Жени. Он покосился на дверь. Пастор — мужчина с мягким, но удивительно глубоким голосом — в белой рясе раскрыл потёртую кожаную книгу. В офисе 715 воцарилась такая тишина, что Женя слышал собственное прерывистое дыхание. — Сегодня я хочу поговорить с вами о том, что гложет каждого в этом холодном городе, — начал пастор, не глядя в текст, словно слова были выжжены у него на подкорке. — Об одиночестве. В Евангелии от Иоанна сказано: «Вот, наступает час, и настал уже, чтобы вы рассыпались каждый в свою сторону и Меня оставили одного; но Я не один, потому что Отец со Мною». Женя вздрогнул. Слово «рассыпались» отозвалось в нём образом одногруппников на остановке «Университет», уезжающих в свою сытую, понятную жизнь, пока он, как лишний фрагмент пазла, отлетает в сторону серой общаги. — Кто из вас чувствовал это? — Пастор обвёл зал взглядом, и на мгновение его глаза задержались на бледном лице Жени. — Когда ты стоишь в толпе на проспекте, вокруг тысячи людей, а ты словно за стеклом? Ты кричишь, но тебя не слышат. Тебе кажется, что твоя жизнь — это просто шум помех на старом телевизоре. Лилия рядом едва слышно вздохнула и коснулась локтем руки Жени. Этот мимолётный контакт в сочетании со словами пастора подействовал как дефибриллятор. Откуда он знает? Откуда он знает про проспект? — Я сам был таким, — продолжал пастор, выходя из-за кафедры ближе к первому ряду. — Я приехал в этот город из маленького посёлка, где небо было ближе, а люди — честнее. Я засыпал в общежитии и думал: «Если я завтра не проснусь, заметит ли кто-нибудь, кроме коменданта?» Одиночество — это не отсутствие людей. Это отсутствие Бога и братьев, которые видят твою душу, а не твой студенческий билет. Женя почувствовал, как к горлу подкатил ком. Интроверт внутри него всё ещё требовал бежать, шептал, что это ловушка. Но другая его часть, изголодавшаяся по признанию, по тому, чтобы его внутреннюю немоту кто-то озвучил, требовала остаться. — Есть ли у кого-то вопросы? Или, может быть, кто-то хочет поделиться тем, как это «стекло» мешает ему дышать? — пастор мягко улыбнулся, глядя прямо на Женю. Женя открыл рот, но звука не последовало. Он остался, намертво вцепившись пальцами в сиденье стула. Когда затих последний аккорд проповеди, в зале повисла тяжелая, густая пауза. Вдруг тишину разорвал бодрый, почти стадионный ритм гитары. На сцену, широко улыбаясь, выскочили Костя и Лена. Костя уже не казался тем нескладным парнем в очках — он уверенно перехватил микрофон, а Лена с косичками начала ритмично хлопать в ладоши, вовлекая зал. Все присутствующие, как один механизм, поднялись со своих мест. Женя замешкался, но Лилия мягко потянула его за рукав вверх, подбадривая взглядом. Музыка заполнила небольшое пространство офиса 715, отражаясь от светлых стен. Костя запел уверенным тенором: — Я не собираюсь жить, как раньше жил… — его голос крепчал, и к нему присоединился хор из зала. — Без веденья и смысла идти нет больше сил! Я выбираю сегодня жить для Христа! Женя стоял, опустив руки, чувствуя, как вибрация пола передается в подошвы его кроссовок. Слова песни били наотмашь. «Без веденья и смысла» — это же про него. Про его бесконечные поездки в рогатом троллейбусе, про лекции Пчёлкина, про пустоту в глазах, когда он смотрит на проспект. Голоса Лены и других ребят слились в мощном припеве: — Иисус! Для меня Ты — превыше всего! Ты даешь мне смысл жизни! Ты — начало всего! Зал начал раскачиваться в такт. Люди вокруг Жени закрывали глаза, кто-то вскидывал руки вверх. Для интроверта, привыкшего к тишине и наушникам, это было чересчур — слишком громко, слишком эмоционально, слишком… интимно на публике. Но Лилия рядом пела вдохновенно, ее лицо светилось, и Жене на мгновение захотелось так же — просто отпустить контроль, перестать быть «умным и одиноким» и стать частью этого поющего монолита. Когда начался второй куплет, Костя почти выкрикивал слова, глядя куда-то поверх голов: — Я принимаю решенье, идти вперёд! Жалеть себя не буду и смотреть назад! Женя сглотнул. Жалеть себя не буду. Это было прямое попадание. Он ведь только и делал, что жалел себя в своей каморке в общаге, тоскуя по Мценску. — Когда на первом месте Иисус, тогда я всё смогу! — финальный аккорд повис в воздухе, заставляя стекла в окнах, выходящих на серый двор, мелко дрожать. Музыка стихла так же внезапно, как и началась. В наступившей тишине Женя чувствовал себя оглушенным. Его социальная батарейка была на нуле, но внутри горело странное, пугающее любопытство. Он посмотрел на визитку, которую всё ещё сжимал в кармане. Лилия повернулась к нему, её глаза блестели. — Ну как ты, Женя? Почувствовал? — она понизила голос до доверительного шепота. — Это и есть та самая сила, которая разбивает стекло. Женя не ответил. Он просто смотрел на кафедру, где только что стоял пастор. *** Последние звуки гимна еще вибрировали в воздухе, когда официальная часть резко перетекла в хаотичное, радостное движение. Люди начали обниматься, хлопать друг друга по плечам, громко смеяться. Для Жени этот взрыв тактильности и шума стал сигналом к бегству. Его интровертный датчик зашкаливал — лимит на социальное взаимодействие был исчерпан еще на первом куплете. Он боком, стараясь не привлекать внимания, начал пробираться к выходу. Спиной он чувствовал на себе взгляды, но не оборачивался. Вот она, спасительная дверь с номером 715. Еще пара метров — и холодный, честный коридор офисного центра примет его обратно. Но на самой ручке его пальцы встретились с мягким, но решительным сопротивлением. Лилия, каким-то чудом оказавшаяся быстрее, преградила путь, прижав дверь ладонью. — Куда же ты, Женя? — в её голосе не было упрека, только бесконечная, патоковая забота. — Самое теплое только начинается. Мы же собирались пить чай. Без тебя никак. Она мягко, но настойчиво развернула его за плечи. Из подсобки уже выносили складные столы, на которых в мгновение ока появились пластиковые тарелки с дешевым печеньем, вафлями и термосы с чаем. То, что произошло дальше, в психологии называют «бомбардировкой любовью». Женя не успел опомниться, как оказался в плотном кольце. — Рассказывай, откуда ты приехал? — Костя в очках сиял так, будто Женя был его давно потерянным братом. — Из Мценска, — сухо ответил Женя. — Ого! — подхватила Лена с косичками, подходя вплотную, почти нарушая его личное пространство. — У нас там была миссия прошлым летом. Там такие люди открытые! Ты тоже такой, я сразу увидела. — А на кого учишься? — Максим, коренастый парень, по-хозяйски положил руку Жене на плечо. — На менеджера… — Слушай, это же промысел! Нам как раз нужны люди, которые умеют организовывать процессы. Ты — наш будущий лидер, понимаешь? Вопросы сыпались градом, не давая времени на обдумывание ответов. — Тебе понравилась проповедь? — Ты почувствовал, как Дух коснулся тебя на припеве? — Женя, ты ведь придешь в среду на домашнюю группу? Его обступили со всех сторон. Каждый улыбался, каждый смотрел в глаза с такой интенсивностью, что Жене хотелось зажмуриться. Это было не похоже на холодное равнодушие университета или душные придирки Пчёлкина. Здесь его буквально заливали вниманием, патокой из комплиментов и надежд. Интроверт внутри него кричал: «Это фальшь! Это слишком!», но изголодавшееся по теплу эго шептало: «Смотри, ты им важен. Им не всё равно, из Мценска ты или из Тулы. Они видят в тебе лидера». Лилия стояла чуть в стороне, потягивая чай из одноразового стаканчика и наблюдая за ним с видом садовника, который видит, как пробивается первый росток. Она не вмешивалась, она позволила «общине» поглотить его. Женя стоял в центре этого круга, сжимая в руках горячий пластиковый стакан, который ему кто-то всунул. Чай был слишком сладким, почти приторным. Его тошнило от избытка людей, но в то же время впервые за долгое время в Туле он не чувствовал себя прозрачным. — Я… я не знаю, — пролепетал он, пытаясь спрятаться в воротник футболки. — Наверное, приду. Круг одобрительно загудел. Кто-то снова его обнял. Женя стоял неподвижно, как пригвожденный к месту, чувствуя, как стены офиса 715 медленно смыкаются, превращаясь из убежища в клетку. *** Женя вывалился из дверей офисного центра так, словно за ним гналась свора ласковых, но очень настойчивых гончих. Прохладный октябрьский воздух ударил в лицо, выбивая из легких приторный запах дешевого чая и лавандового парфюма Лилии. Голова кружилась. В ушах всё еще стоял гул от хлопков в ладоши и настойчивого многоголосья. Он трясущимися пальцами выудил сигарету, чиркнул зажигалкой и затянулся так глубоко, что в глазах потемнело. — Дурдом номер восемь, — прошептал он в пустоту улицы Гоголевской. Он шел к остановке, стараясь шагать как можно быстрее, чтобы физически разорвать дистанцию с этим местом. «Больше ни ногой. Никогда», — твердил он себе. Но в кармане всё еще лежала визитка, а на периферии сознания, как заевшая пластинка, крутился бодрый мотив гитары. В общежитии было непривычно тихо. Сашка валялся на кровати, листая ленту, и даже не поднял головы, когда Женя вошел. Внутри Жени происходило что-то странное. Адреналин от «любовной бомбардировки» еще не выветрился. Впервые за долгое время он не чувствовал себя раздавленным Тулой. Наоборот, появилось какое-то нервное желание действовать, навести порядок, доказать самому себе, что он «всё может». Он молча взял веник и начал яростно подметать пыль, скопившуюся под столом. Сашка удивленно покосился на него: — Ого, Воронин, тебя чё, Золушка укусила? Женя не ответил. Ритм движений веника невольно подстроился под ту самую песню. Сначала он просто мурлыкал под нос, но потом слова сами собой сорвались с губ: — Я не собираюсь жить, как раньше жил… Без веденья и смысла идти нет больше сил… — Женя даже чуть притопнул, выметая сор в совок. — Я выбираю сегодня жить для Христа… Сашка резко сел на кровати. Телефон выпал из его рук на одеяло. — Чувак, ты чего? Ты в секту, что ли, попал? — в голосе соседа не было издевки, только искреннее, грубое недоумение. Женя замер с веником в руках. Сердце пропустило удар. Его интровертная натура моментально выстроила защитную стену. Сказать правду — значит признать, что он, «умный Женя из Мценска», попался на крючок к людям в светлых кофтах. — С чего ты взял? — Женя старался, чтобы голос звучал ровно, но он предательски дрогнул. — Просто песня в тиктоке попалась. Привязалась, зараза. — В тиктоке? — Сашка прищурился, глядя на соседа как на подозрительный химреактив. — Жень, не гони. Ты с утра какой-то дерганый ушел. Где ты был? — В библиотеке был, — соврал Женя, начиная быстро переодеваться в домашнее, чтобы скрыть дрожь в руках. Сашка спрыгнул с кровати и подошел к окну, засунув руки в карманы треников. Он долго молчал, глядя на серые крыши Тулы. — В воскресенье утром, — серьезно сказал он, оборачиваясь. — Ты, это, в секту не ходи. Там эти, «белые братья»… Они сначала тебя чаем поят и за жизнь трут, а потом ты в одной рубахе на вокзале стоишь и квартиру на них отписываешь. У нас на биохиме один парень так на «курсы лидерства» сходил. Теперь ходит по третьей общаге, в глаза не смотрит и всё твердит, что он «нашел свет». Страшное дело. — Да я же говорю — в библио… — начал было Женя, но Сашка перебил его, положив руку на плечо. — Нечего такие песни петь. Ты же «нормальный пацан». Женя кивнул, отложил веник и уткнулся в телефон. Сашка вернулся к своему Майнкрафту, а Женя сел на кровать. Внутри него боролись два чувства: облегчение от того, что Сашка его «предупредил», и глухое раздражение. «Нормальный пацан», — подумал Женя. — Сашка понятия не имеет, как это — когда тебя «ждут» и когда тебе говорят, что ты «лидер», а не просто сосед по комнате. Он нащупал в кармане визитку и, вопреки всем предупреждениям, не выбросил её в мусорное ведро, а спрятал под подушку. Слова Сашки про «белых братьев» казались сейчас какими-то далекими и не имеющими отношения к милой Лилии в жёлтом шарфе.