Глава VII. Служение

Введённое с прошлой недели обязательное для Жени и некоторых других субботнее служение в конце октября «Семье Славы» началось необычно жёстко. Пастор, вопреки обыкновению, не улыбался. Он стоял на возвышении, и его голос гремел, отражаясь от пустых офисных стен 715-й комнаты. — Сын мой Костя проявил малодушие! — пастор указал на парня, который сидел в центре круга, опустив голову. — Он тайком звонил матери. Той самой женщине, которая неделю назад проклинала наше собрание! Костя, ты выбрал плоть вместо духа? Ты хочешь кормить свиней в Ефремове вместе с ней или пировать с нами? Женя замер. Он помнил, как вчера в чате Костя писал о «великой любви», а сегодня его прилюдно ломали. Пастор требовал, чтобы Костя прямо сейчас, при всех, заблокировал номер матери. И Костя, дрожащими руками, сделал это. Затем начался сбор «особого пожертвования» на миссию в соседнем регионе. Пастор прямо перед человеком, называя суммы, которые «достойны воина Света». Внутри Жени что-то царапнуло. Тихий, почти забытый голос разума шепнул: «Это выглядит неправильно. Зачем такая жестокость?» После собрания, когда люди разошлись пить чай, Женя улучил момент и подошёл к Лилии. Она поправляла свой неизменный шарф у окна. — Слушай, Лиль… — начал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — А почему Пастор так жёстко говорил с Костей? Ну, про маму его… Она же просто волнуется. И деньги… у Кости ведь совсем их нет, он вчера на проезд занимал в чате. Лилия медленно повернулась. В её взгляде не было злости — только глубокая, почти бесконечная печаль. Она положила руку Жене на предплечье, и её пальцы чуть сжали его кожу. — Женечка… — вздохнула она. — Ты просто ещё не понимаешь всей глубины процесса. Ты смотришь на это глазами старого Жени, того самого, из Мценска, который привык к земным правилам. Она сделала шаг ближе, переходя на шёпот: — Это твоя старая травма сейчас говорит. Твой страх перед травмами заставляет тебя жалеть Костю там, где ему нужна твёрдая рука. Система — та, прошлая жизнь — сейчас пытается вернуть тебя назад через эту «жалость». Понимаешь? Твоё сомнение — это не твоя мысль. Это вирус, который тьма занесла в твою голову, чтобы ты перестал расти. Женя опустил глаза. В голове начался настоящий шторм. С одной стороны, он видел плачущего Костю, с другой — Лилия объясняла это «высокой целью» и его собственными психологическими проблемами. — Значит… со мной что-то не так? — прошептал он. — Раз я это чувствую? — Наверное, проблема действительно в твоём нежелании полностью открыться, — мягко подвела итог Лилия. — Но мы помолимся. Твоё ощущение — ложное, это просто шум. Доверься нам, и шум утихнет. Женя кивнул, чувствуя, как его собственное восприятие реальности даёт трещину. Он уже не доверял своим глазам. Если группа говорит, что чёрное — это белое, а его сердце кричит об обратном, значит, сердце поражено «вирусом». Он достал телефон и увидел сообщение от Сашки: «Жень, ты где? Есть разговор, завязывай там». Женя стёр уведомление, даже не открыв его. «Тень пытается меня отвлечь», — привычно подумал он, подавляя остатки лихорадочной тревоги. Лилия не сводила глаз с экрана телефона, который Женя судорожно пытался спрятать в карман. Её взгляд, секунду назад мягкий и сочувственный, мгновенно остекленел. Она не прикрикнула, нет — она сделала нечто худшее. Она тяжело, сокрушённо вздохнула, словно Женя только что ударил её в самое сердце и дотронулась до его плеча: — Женечка… — прошептала она так, что окружающие за столами замолкли. — Ты скрываешь от меня эманацию тьмы? Когда Лилия коснулась его плеча, Женя не почувствовал тепла. Его кожа под её ладонью предательски сжалась, покрывшись мурашками, как от сквозняка из подвала. Он улыбнулся ей, но желудок скрутило тугим узлом — тело знало правду, которую разум старательно затаптывал. — Нет, Лиля, я просто… я удалил… — Братья! Сёстры! — Лилия вдруг звонко хлопнула в ладоши, призывая общину к тишине. — Посмотрите на нашего Женю. Свет в нём борется с ядом. Он только что получил послание из прошлого и попытался справиться с ним один. Без нас. Без нашей защиты. Круг сомкнулся вокруг Жени за считанные секунды. Чайные кружки были отставлены, улыбки исчезли. Пастор медленно подошёл и положил тяжёлую руку Жене на затылок, заставляя его склонить голову. — Грех сомнения — это ржавчина, Женя, — прогремел голос пастора. — Она разъедает душу изнутри. Если ты промолчишь сейчас, завтра ты вернёшься в грязь. Кайся. Выплесни этот яд перед Семьёй, иначе он убьёт в тебе человека. Женя стоял в центре, окружённый десятками выжидающих пар глаз. Ему было невыносимо стыдно. Ему казалось, что он действительно предал этих «святых» людей, которые заменили ему дом. В голове пульсировало навязанное Лилией: «Твоё ощущение — ложное. Твой протест против жестокости к Косте — это слабость плоти». — Я… — Женя всхлипнул, и первая слеза упала на линолеум. — Я засомневался. Когда Пастор говорил с Костей… мне стало жалко его. Мне показалось, что это слишком… жёстко. И когда Сашка написал, я… я почувствовал ностальгию. Я согрешил гордыней, решив, что я умнее Истины. — Громче, Женя! Пусть тьма содрогнётся от жизни в свете! — подбодрила Лилия, её глаза теперь сияли фанатичным восторгом. — Я ничто! — выкрикнул Женя, срываясь на рыдания. — Мои чувства — это ложь! Сашка — это враг моей души! Я каюсь, что слушал своё сердце, а не Голос Бога! Пожалуйста… не оставляйте меня. Я не хочу снова быть один! Женя заметил, что слова Лилии о «жизни в свете» будто бы ослепляют, но внутри у него что-то ёкнуло. Он вспомнил, как друзья смеялись над его встречей с ней — и впервые подумал: «Может, они что-то знают, чего не вижу я?». Не контролируя себя он упал на колени. Группа тут же накрыла его «волной любви». Десятки рук гладили его по голове, плечам, спине. Костя, только что сам униженный, обнял его крепче всех, шепча: «Молодец, брат, теперь ты чист». *** После собрания Женя догнал Костю у стеклянных дверей выхода. Тот стоял, вперившись в экран телефона, и в синеватом свете офисных ламп его лицо казалось восковым, почти неживым. — Кость, — Женя тронул его за локоть. — Слушай… Ну, как ты? После того, что пастор сказал… про маму. Тяжело же? Костя медленно повернул голову. Его взгляд был направлен куда-то сквозь Женю. — Это была необходимая хирургия, брат, — голос Кости звучал ровно, без единой интонации. — Пастор отсёк гниль, чтобы спасти живое. Плоть тянет в могилу, а Семья даёт крылья. Я чувствую благодать. Женя сглотнул. Он ожидал чего угодно: злости, боли, даже скрытых слёз. Но этот заученный, отполированный ответ пугал больше. — Да, но… это же мама, — тихо добавил Женя. — Ты же сам говорил, она тебя одна растила. — Кто мне мать, брат? — Костя ответил мгновенно, словно цитируя учебник. — Та, кто родила в грехе, или Та, кто ведёт к Свету? Пастор говорит: наши узы здесь крепче крови. Женя отвёл взгляд. Внутри липким комом разрасталось ощущение «неправильности». Все здесь подозрительно быстро становились «родными», обнимались и называли друг друга братьями, но при этом говорили одними и теми же фразами, как будто у них был один речевой процессор на всех. «Почему никто не спорит? Почему они все звучат как эхо Пастора?» — мелькнула мысль, но Женя тут же испуганно задавил её. Ему стало стыдно. Ведь его здесь приняли. Его, вечного аутсайдера, назвали «жемчужиной». Если ему здесь хорошо — а ему было хорошо в этом тёплом коконе одобрения — значит, любые сомнения — это его личная поломка. Его неспособность до конца открыться Свету. Они попрощались. Костя тут же уткнулся в чат, а Женя вышел на проспект. Полуденная Тула обдала его сырым ветром и шумом шин по асфальту. Он шёл молча, спрятав подбородок в воротник куртки, стараясь сохранить внутри тот искусственный покой, который ему только что «вкололи» на собрании. У «Ростикса» на перекрёстке Первомайской и проспекта было людно. Женя старался проскользнуть мимо очереди, но вдруг услышал знакомый смех. — Женя! Воронин, ты что ли? У входа стояли Кирилл и Аня. Они выглядели вызывающе нормальными: Аня в яркой осенней ветровке и Кирилл в серой дутой куртке, что-то весело обсуждающие. Они просто гуляли. Без «особого знания», без ежеминутных отчётов, без надрыва. Женя замер. Последние дни он почти не отвечал на их сообщения, ссылаясь на завалы по учёбе. Сейчас они казались ему пришельцами из другой, бесконечно далёкой и очень поверхностной жизни. — О, привет, — Женя постарался улыбнуться, но губы слушались плохо. — Ты куда пропал? — Аня шутливо толкнула его в плечо. — Мы в кино собирались на следующей неделе, ты в деле? Женя почувствовал странный укол — смесь жалости к ним и превосходства. «Они не знают то, что знаю я», — пронеслось в голове, как заезженная пластинка пастора. — Дела, ребят. Много дел, — уклончиво ответил он, косясь на телефон, который уже привычно завибрировал в кармане. — Ну, ты хоть ешь иногда, а то кожа да кости, — Кирилл внимательно посмотрел на осунувшееся лицо друга. — Может, зайдём, бахнем по стрипсам? Женя покачал головой. Ему вдруг стало невыносимо находиться рядом с ними. Их простая, бессмысленная радость казалась ему почти кощунственной после «высоких истин» Гоголевской. — Нет, мне пора. Семья ждёт. Он осекся, поняв, что сказал это вслух, но Кирилл и Аня только переглянулись. — Ну, бывай, — Кирилл махнул рукой, подумав, что тот говорит о родителях. Женя быстро зашагал прочь, чувствуя, как внутри снова нарастает тревога. Ему нужно было срочно открыть чат. Ему нужно было, чтобы кто-то подтвердил: он всё сделал правильно. Он выбрал Свет, а они — просто тени у «Ростикса». Женя шёл по проспекту, а в голове, как заезженная пластинка, прокручивались оправдания. Каждое сомнение, кольнувшее его у «Ростикса», он тут же пеленал в мягкие, ватные формулировки Лилии. «Десятина? Ну, это же логично. Аренда офиса на Гоголевской, свет, печать наших книг… Это просто поддержка общего дела. Как взносы в профсоюз, только для души. Контроль Пастора? Да нет, это не контроль. Это забота. Он же как отец, он просто боится, что мы оступимся. А давление… это дисциплина. Спортсмены же тренируются до седьмого пота, почему в духе должно быть иначе?» Он почти убедил себя, но пальцы всё равно мелко дрожали, когда он достал телефон, чтобы «очиститься» через чат. «Братья, встретил сейчас одногруппников у Ростикса. Кирилл и Аня. Они звали в кино, смеялись… Какими же пустыми они мне показались. Как будто они едят песок и думают, что это хлеб. Но мне стало не по себе. Словно их беззаботность пыталась меня утянуть». Реакция «Семьи Славы» была мгновенной и сокрушительной. Лилия: «Женя, это не «знакомые». Это кандалы на твоих ногах. Кино? Смех? Это шум, которым дьявол заглушает голос Истины. Ты должен сократить общение с ними до нуля. Они отравляют твой эфир». Костя: «Брат, ты мало времени уделяешь молитве, раз их пустяки тебя задевают. Пастор сказал, что на следующей неделе мы будем собираться каждый вечер после пар. Нам нужно больше твоего времени. Нам нужно твоё полное присутствие». Пастор: «Свет требует жертв, Женя. На миссию в области не хватает десяти тысяч. Посмотри в своём сердце — не прячешь ли ты там лишнее? И завтра жду тебя на глубокую исповедь. Ты явно что-то недоговариваешь о своих чувствах к этим «друзьям». Женя замер посреди тротуара. «Каждый вечер? Десять тысяч?» — внутри шевельнулся холодный ужас. У него в заначке оставалось всего пять, отложенных на еду до конца месяца. Свободного времени и так не было: он засыпал над учебниками, потому что полночи строчил в чат. «Куда ещё больше-то?» — на секунду вспыхнул протест. Личное пространство сжалось до размеров экрана смартфона. Он чувствовал дикую, свинцовую усталость. Тревога не уходила, она стала его второй кожей. Но тут же, испугавшись собственной «дерзости», он привычно придавил это чувство. «Это испытание, — зашептал он про себя, почти закрыв глаза. — Лилия предупреждала. Путь к Свету тернист. Тьма во мне сопротивляется, ей больно терять контроль, поэтому я чувствую усталость. Это не кто-то давит, это мой эгоизм корчится в муках. Надо просто отдать больше. Надо просто стать ещё прозрачнее». Он зашёл в приложение банка. Перевёл последние четыре тысячи на счёт «миссии». Теперь на карте оставалось тысяча рублей. Женя посмотрел на свои руки — они были ледяными. «Ничего. Семья накормит. Семья не оставит, но... Если они ошибаются, значит я только что отдал им последнее», — подумал он, сворачивая во двор общаги. Сашка, наверное, опять будет лезть с вопросами. Но Сашка — это просто «тень». *** У «Ростикса» повисла тяжёлая пауза. Кирилл задумчиво допил свой кофе и проводил взглядом сутулую фигуру Жени, которая быстро растворялась в осенней дымке днемного проспекта. — Совсем плохой стал, — Кирилл покачал головой, выбрасывая пустой стакан в урну. — Сразу видно, бабу нашёл себе, и… ну, такую, знаешь, из этих… которые из мужиков верёвки вьют. Видел, какой он дёрганый? Аня не сводила глаз с того места, где только что стоял Женя. Она поправила шарф, и её лицо стало необычно серьёзным. — Не бабу, Кир, — тихо сказала она. — Он на человека в секте похож. Кирилл поперхнулся воздухом и вытаращился на неё: — Женька и секта? Да он же умный… В смысле? — В коромысле, Исаков! — Аня резко обернулась к нему. — Глаза разуй. Он с нами вообще перестал общаться. Ты видел, как он на телефон реагирует? Как будто ему туда электрошоком фигачат. Всё время переписывается с кем-то, сидит книжки читает, явно непонятные науке. Ты видел обложку у него в сумке в прошлый раз? Чёрная такая, самопальная. Кирилл нахмурился, пытаясь сопоставить факты. Образ замкнутого иногороднего одногруппника никак не клеился со страшным словом «Секта». — Странно всё это… — протянул он. — Но если это девка, то где он её подцепил? Помнишь, он что-то заикался тогда? — Что он говорил? По-моему, девку эту, знакомую его… Лилия, кажется? Он где её нашёл? — Аня прищурилась, восстанавливая в памяти их разговор, когда тот сказал, что едет в гости к знакомой несколько недель назад. Кирилл щёлкнул пальцами: — У памятника Толстому! Аня решительно застегнула куртку до самого подбородка и кивнула в сторону сквера: — Если это реально секта, то может, мы там их и найдём. Такие обычно на одних и тех же точках пасутся. Пошли. Кирилл жалобно посмотрел на яркую вывеску фастфуда, от которой тянуло жареной курицей и уютом. — А стрипсы?.. Ань, я полдня не ел. — Потом поедим! — отрезала она, уже шагая в сторону площади. — Пошли, Исаков, пока наш Женька Воронин окончательно не улетел. Они двинулись вверх по проспекту, оставляя позади шумный перекрёсток. Кирилл на ходу достал телефон, чтобы набрать кого-то, но Аня шикнула на него: «Сначала сами посмотрим, нечего панику поднимать, если он просто влюбился в какую-нибудь странную поэтессу». Сквер у памятника Толстому жил своей обычной жизнью: мимо проносились самокатчики, а на чугунных скамьях сидели редкие парочки. Аня и Кирилл заняли позицию на соседней лавке, стараясь не смотреть прямо на девушку в длинном светлом пальто, которая замерла у самого постамента. — Нет, Кир, я тебе говорю, в «Мебельграде» стулья с гнутыми спинками — это вчерашний день! — Аня вскинула руки, театрально возмущаясь, и незаметно подмигнула другу. — Нам нужны табуреты в скандинавском стиле, понимаешь? С деревянными ножками! — Да нафиг они сдались, — пробурчал Кирилл, подыгрывая, но косясь в сторону. — На них сидеть неудобно, жопя затечёт через пять минут… В этот момент мимо Лилии прошёл парень в расстёгнутой куртке, затягиваясь сигаретой. Женщина мягко, почти невесомо качнулась ему навстречу. Её жест был отточен: она не преградила путь, а словно случайно оказалась в его поле зрения, обезоруживающе улыбнувшись. — Молодой человек, извините, пожалуйста… — её голос долетел до Ани и Кирилла, мягкий, как патока. — Вы так глубоко задумались… О чём-то важном? Знаете, иногда дым только скрывает ответы, которые мы ищем. А как вас зовут?.. Меня Лилия, очень приятно… Парень притормозил, явно опешив от такого захода. — Залезай к нему в ВК, — прошипела Аня, не меняя выражения лица и продолжая разглядывать воображаемые стулья. — Ищи Лилию. Кирилл, прикрывшись спиной Ани, лихорадочно затыкал пальцами по экрану. — Лилия… Лилия… Блин, тут у него вообще непонятно кто в друзьях. Так, погоди, общие друзья с Жекой… Есть! Лилия Пьяных. Он развернул телефон к Ане, показывая аватарку: та же мягкая улыбка, тот же шарф, только на фото она стояла на фоне какого-то залитого светом зала. — Она? — шепнул Кирилл. — Дай гляну, — Аня быстро скользнула взглядом по экрану, а потом на женщину у памятника. — Она. Сто процентов она. Глаза те же, хищные. Лилия тем временем уже что-то вкрадчиво объясняла парню, аккуратно касаясь его предплечья. Тот уже не курил — сигарета тлела в опущенной руке, а он, приоткрыв рот, слушал про «внутренний свет» и «круг истинных друзей». — И чё нам делать? — Кирилл напрягся, готовый в любой момент вскочить и «спасти» очередную жертву. — Пойти спугнуть её? — Сиди ровно, Исаков, — Аня вцепилась в его рукав. — Сидим и слушаем, что она говорит. Нам нужно понять, на что они ловят. Если мы сейчас влезем, она просто уйдёт, а нам надо знать их легенду. Они затихли, превратившись в четыре «уха». Лидия Пьяных, не подозревая о слежке, продолжала свою охоту, методично вскрывая психологическую защиту прохожего, как консервную банку. *** Сашка пнул ножку Жениной кровати — не сильно, но ощутимо, чтобы выбить соседа из сонного оцепенения. В комнате пахло пылью и дешёвым освежителем, которым Женя в последнее время заливал углы, словно пытался вытравить сам дух их общажной жизни. Женя сидел опустившись на скрипучую сетку и замер, уставившись в одну точку на обоях. Вид у него был такой, будто из него выкачали весь костный мозг. — Ты чего меня игнорируешь? — Сашка встал прямо над ним, скрестив руки на груди. — Я тебе пишу, звоню. Воронин, очнись, ты всё проворонишь. Женя даже не поднял головы. Он медленно завалился на бок, прямо в куртке, и отвернулся к стенке, подтягивая колени к животу. — Отстань, Саш… Ты… ты всё равно не поймёшь, — голос его звучал глухо, как из-под слоя ваты. — Ты живёшь в шуме. Тебе не дано увидеть… — Чего мне не дано? — Сашка не выдержал и глянул на настенные часы. — Слышь, сейчас полтретьего дня. Ты реально спать собрался? — Да, — коротко бросил Женя в стену. — Да, головка от часов «Заря», — рявкнул Сашка, теряя терпение. Он схватил край Жениной подушки и рванул её на себя, обнажив тот самый чёрный переплёт. — Разговор есть. Хватит в крота играть. Женя подскочил, как ошпаренный. В его глазах на мгновение вспыхнула ярость — холодная, фанатичная, какой Сашка у него никогда не видел. Он вцепился в свою книжку, прижимая её к груди, как щит. — Что тебе от меня надо? — прошипел Женя. — Зачем ты лезешь? Ты пытаешься погасить во мне свет, потому что сам во тьме гниёшь! Сашка отшатнулся, поражённый этой резкой переменой. Перед ним сидел не его друг, с которым они вместе доширак заваривали, а какой-то заведённый манекен. — Свет? — Сашка горько усмехнулся. — Жень, посмотри в зеркало. У тебя лицо цвета хозяйственного мыла. Какой свет? Женя замер. Его губы мелко задрожали. — Это испытание, — прошептал он, возвращаясь к заученной формуле. — А ты — искушение. Уйди, Саш. Уходи из комнаты. Мне нужно молиться. Мне нужно очиститься от твоего влияния. — Ты чё, одичал? — спросил Сашка. — «Уходи из комнаты»? А ничё тот факт, что мы вместе живём в общаге, это ок, да? Женя даже не моргнул. Он с каким-то механическим упорством разблокировал экран. Свет от дисплея мертвенно-голубым пятном лёг на его скулы. Пальцы застучали по стеклу — он уже строчил отчёт в чат, каялся в «нападении тени» или просил защиты у своей Лилии. — Вот так, значит… — Сашка сел на свою кровать, пружины которой протестующе взвизгнули. — Никуда я не пойду. Сиди и пялься в свой кирпич, а я здесь буду. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Было слышно только судорожное дыхание Жени и едва уловимое «клац-клац» виртуальной клавиатуры. Сашка смотрел на затылок друга и чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба, перемешанная с жалостью. — Хотя нет, пойду! — Сашка вдруг резко подорвался. — Сиди тут, кисни в своём «свету». Он начал быстро, почти яростно одеваться. Натянул толстовку, зашнуровал обувь, сорвал с крючка куртку. Грохнул дверью так, что задрожали стёкла в старой раме. Выскочив на лестничную клетку, Сашка бежал вниз через две ступеньки. В голове набатом стучали слова из того подложного Завета, которые он мельком увидел: «Отсеки руку свою, если она влечёт тебя во тьму… Оставь близких своих, ибо они — прах». «Отсечь себя от тьмы…» — Сашка вылетел на крыльцо общаги и жадно глотнул сырой воздух. — «Значит, я теперь искушение? Я, который его пьяного после посвята на закорках тащил полтора месяца назад?» Он шёл по направлению к проспекту, и каждое слово Пастора, которое Женя цитировал в бреду, жгло его изнутри. Сашка не был религиозным, он не знал канонов, но одно он понимал точно: настоящая вера не заставляет человека ненавидеть того, кто делил с ним последнюю пачку макарон. «Он же меня за демона держит», — Сашка остановился у светофора, глядя на проезжающие машины. — «Они его убедили, что всё человеческое в нём — это грязь. Что я — это помеха. Но я же не искушение… Я просто Сашка». *** Женя остался в гнетущей тишине комнаты. Звук Сашкиных шагов за дверью затих, оставив после себя лишь звон в ушах и тяжёлое чувство вины. Женя сел на кровати, чувствуя, как матрас прогибается под его весом, словно пытаясь поглотить его. Он дрожащими пальцами вытянул из-под подушки чёрную книгу. Дешёвый переплёт был холодным. Женя открыл её на замусоленной странице, где красным карандашом была подчёркнута фраза: «И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя...» — Отсеки... — прошептал он сухими губами. В голове сразу всплыло лицо Сашки. Сашка, который тащил его чипсы. Сашка, который подмигивал и звал: «Женя, хорош киснуть, пойдём по пивку, там наши в футбол гоняют». «Он соблазняет меня... — подумал Женя, закрывая глаза. — Пиво, футбол, пустые разговоры. Это же и есть тот песок, о котором говорит Лилия. Это плоть. Сашка тянет меня назад, в ту серую кашу, где нет Света». Но тут же в груди что-то больно кольнуло. Перед глазами встала другая картинка: первая неделя сентября, Женя слёг с дичайшим гриппом, и Сашка, который знал его всего пару дней, три дня бегал в аптеку, варил ему какой-то жуткий бульон из кубика и поил тёплым чаем, ругаясь, что Женя «совсем доходяга». «Но он же... он же не плохой. Он просто не знает Истины. Разве можно отсечь того, кто тебя спасал?» Душа Жени буквально разрывалась. С одной стороны была «обычность» — понятная, тёплая, пахнущая Сашкиными грязными носками и дешёвым кофе. С другой — величественная, сияющая Гоголевская, где его называли «избранным». И тут Женя поймал себя на жуткой мысли. Он замер, прижимая книгу к животу. Он вдруг осознал, что боится. Он боится не Сашку. Он боится Пастора. Боится Лилию. Боится того ледяного молчания в чате, которое наступает, если он не пишет отчёт вовремя. Боится того «покаяния», после которого чувствуешь себя выпотрошенным. Этот страх был сильнее желания уйти. Община стала для него Семьёй, но такой семьёй, где тебя любят только до тех пор, пока ты стоишь на коленях. Если он уйдёт сейчас — он останется в вакууме. Сашка — «тень», мир — «грязь», а за спиной — разгневанный Пастор, который «отсечёт» его уже по-настоящему, проклиная в чате перед всеми. Женя прижал телефон к груди. Экран вспыхнул. Лилия: «Женя, ты молился?» Пальцы Жени зависли над клавиатурой. Его тошнило от самого себя. Он снова почувствовал себя тем маленьким мальчиком из Мценска, который прятался в шкафу от криков отца. Только теперь шкаф назывался «Семья Славы», и двери в него закрывались снаружи. — Я молился... — прохрипел он, начиная печатать ответ, пока слёзы капали на засаленный экран смартфона. *** Лидия Пьяных стояла у подножия памятника Толстому. Перед ней переминался с ноги на ногу парень лет шестнадцати — совсем ещё малый, в школьной куртке и с рюкзаком за плечами. Лидия что-то вкрадчиво шептала, мягко жестикулируя, словно плела невидимую паутину. Кирилл и Аня, затаившись на соседней лавке, видели, как она протянула пацану небольшой белый прямоугольник. Как только Лидия отстранилась, высматривая следующую жертву — какую-то девушку в наушниках, — Кирилл резко встал. — Работай, — шепнул он Ане и двинулся на перехват. Он подошёл к парню нарочито официально, чеканя шаг. Голос его прозвучал грубо и громко — так, чтобы Лидия точно услышала: — Эй, малый, сигареты есть? Парень вздрогнул, втянув голову в плечи. Кирилл тем временем уже вплотную притёрся к нему, закрывая обзор со стороны Лидии, и быстро понизил голос до свистящего шепота: — Что она тебе дала? — Нет, я не курю... — пролепетал малый, пятясь. — Что она тебе дала, я спрашиваю? — Кирилл навис над ним, придавив авторитетом. — Визитку... — парень послушно протянул зажатый в кулаке листок. — А вы кто? Кирилл, краем глаза заметив, что Лидия уже «зацепила» девушку и на мгновение потеряла бдительность, молниеносным жестом выхватил из кармана студенческий билет. Он на секунду раскрыл красную корочку перед носом у подростка. — Полиция. Ведём слежку, оперативную работу, — чеканя каждое слово, соврал он. — Разреши визитку забрать для протокола? — Забирайте! — парень чуть ли не бегом рванул в сторону троллейбусной остановки, не оглядываясь. Кирилл воровато сунул трофей в карман джинсов и обернулся к Ане, стараясь сохранить образ сурового оперативника. — Суженая моя, пойдём в мебельный магазин! — выкрикнул он на весь сквер, подавая Ане руку. Аня подлетела к нему, вцепилась в локоть и потащила прочь, подальше от памятника. Как только они свернули за облетевшие кусты, она со всей силы ткнула его локтем в бок. — Исаков, ты совсем ку-ку? — прошипела она. — Какая я тебе «суженая»? Ты б ещё на всю улицу орать начал: «Девушка по имени Лидия Пьяных, не смотрите на нас!». — Да ладно тебе, сработало же! — Кирилл перевёл дух, доставая добычу. — Глянь. Они остановились под вывеской магазина пряников. На визитке не было ни названия организации, ни эмблем — только изящный шрифт на дорогой бумаге. — Что там? — Аня выхватила листок. — Визитку дала, адрес такой-то... — Кирилл ткнул пальцем в мелкие цифры. — Гоголевская. И время: воскресенье, десять утра. Помнишь, Сашка говорил? Это же их логово. — Воскресенье, 10:00... — Аня закусила губу, глядя на визитку. — Надо Сашке Пивоварову звонить, — Кирилл уже доставал телефон. — соседу его, мы с ним в одной школе учились. Вот и узнаем, собирается ли наш Воронин куда завтра полететь. *** Сашка влетел в притвор церкви запыхавшийся, с красными от осеннего ветра щеками. Отец Андрей нашелся в церковной лавке — он о чем-то негромко переговаривался с той самой тёткой в платке. Увидев парня, священник жестом пригласил его пройти вглубь храма, где у дальней стены стояли две потертые табуретки. — Ну, рассказывай, Александр, — негромко произнес отец Андрей, усаживаясь и складывая руки на коленях. — Вижу по глазам, разговор не задался. — Да какой там разговор! — Сашка всплеснул руками, и его голос эхом разлетелся под сводами. — Он просто меня игнорирует, понимаете? Смотрит сквозь меня, как через стекло. А потом вообще выдал… Сказал, что я — искушение. Что я тьма, которая мешает ему расти. Лег на кровать, отвернулся к стенке и в телефон свой уткнулся, отчеты строчить. Сказал: «Уходи из комнаты, мне надо молиться». Сашка сглотнул ком в горле и безнадежно махнул рукой. — Мы с 1 сентября в одной комнате, как его подселили, когда? У нас ни одного конфликта не было. Он всегда тихий был, неконфликтный, а он мне теперь — «уходи». Отец Андрей слушал внимательно, не перебивая. На его лице не было удивления — скорее глубокая, многолетняя усталость человека, который видел это сотни раз. — Не горячись, — мягко ответил священник. — То, что он назвал тебя «искушением» — это, как ни странно, добрый знак. Сашка уставился на него, вытаращив глаза: — Добрый? Да он меня ненавидит! — Нет, он тебя боится, — поправил отец Андрей. — Знаешь, почему в таких группах учат называть близких «искушением» или «тенью»? Потому что ты — живой. Ты напоминаешь ему о том, какой была его жизнь до. А там его заставляют быть неживым. Священник подался вперед, и его взгляд стал жестче: — Твой друг сейчас как человек с содранной кожей. Любое твое прикосновение, даже самое доброе, для него — ожог. Поэтому он и кричит: «Уйди». Это не он говорит, это его страх. Сектанты — хорошие психологи, они знают: чтобы полностью подчинить человека, нужно сделать так, чтобы все, кто его любит, стали для него врагами. Они строят стену, а ты пытаешься её прошибить лбом. — И что мне делать? — прошептал Сашка. — Просто смотреть, как он там заживо гниет? — Нет. Тебе нужно перестать быть «агрессором» в его глазах. Если ты будешь нападать на его секту, ты только подтвердишь слова их лидеров, что ты — враг. Ты должен стать «безопасной гаванью». Когда он в следующий раз назовет тебя искушением, не спорь. Просто скажи: «Жень, я здесь. Если тебе станет совсем хреново — я здесь». Сашка кивнул, вертя в руках телефон. — Понял. Значит, не давить, а ждать. — Имей терпение, Александр, — добавил отец Андрей, поднимаясь. — Сейчас ты для него — единственная нить, которая связывает его с настоящим миром. Если ты её оборвешь своим гневом, он улетит в эту бездну окончательно. Иди. И не забудь: если на контакт выйдет — звони. Будь рядом. Просто будь рядом.