Глава XIII. Осень

Серый бетон крыльца полицейского участка казался ледяным, как и весь этот октябрьский понедельник. Женя вышел на улицу, щурясь от резкого света. Белая марлевая наклейка на брови неприятно стягивала кожу, а под глазом расплылась тяжелая, багровая гематома. Весь вчерашний день слился в бесконечную карусель из запаха спирта в травмпункте, монотонных вопросов следователя и заполнения бесконечных бланков. Сашка ждал его у подножия лестницы, прислонившись к парапету. Он выглядел не лучше: костяшки пальцев сбиты, под глазами залегли темные тени от бессонной ночи. Увидев Женю, он молча протянул ему стаканчик кофе из автомата. Они отошли к старой чугунной лавке в сквере неподалеку. Женя сел, осторожно прихлебывая обжигающий напиток. Тишина между ними была тяжелой, наполненной невысказанными вопросами, которые копились всё это время. Сашка не выдержал первым. Он сел рядом, уперся локтями в колени и, не глядя на друга, глухо спросил: — Жень… ну вот теперь, когда всё кончилось. Объясни мне по-человечески: на кой черт ты туда полез? К этим «белым братьям»? Ты же умный пацан, книжки читаешь. Как ты мог повестись на этот дешевый цирк с пастором и молитвами? Женя долго смотрел, как ветер гонит по асфальту сухой кленовый лист. Он коснулся бинта на брови, словно проверяя, не приснилось ли ему всё это. — Знаешь, Сашка… — начал он, и его голос сорвался. — Легко называть это цирком, когда стоишь снаружи. А когда ты внутри своего собственного ада, любой, кто протягивает руку, кажется спасителем. Он покрутил в руках стаканчик. — Одиночество — это ведь не когда вокруг никого нет. Это когда ты кричишь, а тебя никто не слышит. У меня было такое чувство, что я прозрачный. Университет, общага, вечная беготня… и пустота внутри. Гулкая такая, страшная. А там… когда я пришел первый раз, они на меня посмотрели. Понимаешь? Не сквозь меня, а на меня. Сашка нахмурился, собираясь что-то возразить, но Женя перебил его: — Они дали мне любовь, Саш. Да, суррогатную. Да, фальшивую, как выяснилось. Но в тот момент она была настоящей. Пастор говорил, что я ценен. Лилия смотрела так, будто я — центр её мира. Мне просто хотелось, чтобы кто-то сказал: «Мы тебя ждали. Ты нам нужен». И я поверил. Я так сильно хотел в это верить, что готов был не замечать, как эта любовь превращается в удавку. Он горько усмехнулся, глядя на свои дрожащие пальцы. — Тоска — страшная штука. Она разъедает разум быстрее, чем любой наркотик. Я просто хотел быть частью чего-то большего, чем я сам. Хотел перестать быть один на один со своими мыслями. Сашка молчал. Он посмотрел на профиль друга — бледный, с уродливым пластырем и следами побоев — и вдруг понял, что все его заготовленные лекции о здравом смысле сейчас абсолютно бесполезны. Он просто протянул руку и крепко сжал плечо Жени. — Дурак ты, Женька, — негромко, но без злобы сказал он. — У тебя же мы есть. Я, друзья… Мы, может, не поем тебе хором про Иисуса, но мы за тобой в любой подвал полезем. И никакой пастор тебе этого не даст. Женя кивнул, и на его лице появилась слабая, болезненная улыбка. — Я знаю, Саш. Теперь знаю. Октябрьское солнце, лишенное летнего тепла, тускло золотило верхушки деревьев в сквере. Женя сидел на лавке, ссутулившись, и осторожно прижимал к лицу стаканчик с кофе, надеясь, что тепло немного утихомирит пульсацию в разбитой брови. Белая марлевая наклейка на фоне его бледного лица выглядела как капитуляция. Сашка шумно выдохнул, выпустив струю дыма. Он долго молчал, разглядывая свои сбитые костяшки, а потом негромко произнес: — Слушай, Жень… Ну, хочешь ты в Бога верить — верь, запрещает, что ли, кто? У меня вон бабка в Алексине каждую неделю в церковь ходит. Но там же не так всё. Там свечки, бабки шикают, пахнет воском — ну, церковь и церковь. Никто тебя в подсобках не метелит и отрекаться не заставляет. А тут… ну какой это Бог? Женя горько усмехнулся, и эта гримаса отозвалась острой болью в рассеченной коже. — Тут не столько, наверное, в вере дело, Саш… — он на мгновение замолчал, подбирая слова. — Я ведь не за Иисусом туда шел. И не за истиной в последней инстанции. Я шел за ощущением нужности. Понимаешь? Сашка нахмурился, не сводя глаз с друга. — В секты ведь не от большой веры попадают, — продолжал Женя, и его голос стал глухим, надтреснутым, он провёл по своим светлым волосам рукой. — Туда приходят, когда осознают собственную никчёмность. Когда ты просыпаешься утром в общаге, в чужом городе, где всё вокруг серое и холодное, и понимаешь: если ты сейчас исчезнешь, мир даже не вздрогнет. Он посмотрел на свои руки — длинные пальцы студента, которые еще вчера сжимали бронзовое орудие убийства. — В университете я — просто строчка в ведомости. Дома… ты же знаешь, Саш. Мать с отчимом вечно на ножах, для них мой приезд — это лишний рот и лишний повод для скандала. Меня там буквально травили, выдавливали, как пробку из бутылки. Я приехал сюда, думал — новая жизнь. А оказалось — та же пустота, только в другом масштабе. — Ну а я? — Сашка обиженно качнул головой. — Я же всегда рядом был. — Был, — тихо согласился Женя. — Но мне казалось, что ты — чужой. Что ты дружишь со мной просто по привычке, потому что в одной комнате живём. Я видел, как ты живёшь, как у тебя всё просто и понятно, и чувствовал себя… лишним элементом. Сломанной деталью. А в «Семье» мне сказали: «Ты — сокровище». Белов смотрел мне в глаза так, будто я — единственный человек во вселенной. Это как наркотик, Саш. Когда тебе всю жизнь говорят, что ты ничтожество, ты готов продать душу тому, кто первым назовет тебя братом. Женя замолчал, глядя на прохожих. Люди спешили по делам, не замечая двоих парней на лавке. В этом и была суть: мир был огромен и безразличен. Секта же сужала этот мир до размеров комнаты, где тебя «любят», пока ты подчиняешься. — Они торгуют не Богом, — подытожил Женя. — Они находят тех, кто потерялся, кто разбит и обесценен близкими, и дают им иллюзию дома. И ты веришь. Веришь, потому что правда слишком болезненна: ты один, и ты никому не нужен. Пока не появятся такие придурки, как вы, и не разобьют окно огнетушителем. Сашка долго смотрел на Женю, а потом резко притянул его к себе, по-медвежьи сжав плечо. — Ну, теперь-то ты понял, что ты — нужный? — буркнул он, пряча глаза. — И что мы — не по привычке? Женя кивнул, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Понял, Сашка. *** Троллейбус, старый и дребезжащий, с трудом вписывался в повороты осенней Тулы. В окнах мелькал Октябрь: серый, уставший, пропитанный сыростью и запахом тлеющей листвы. Небо над городом висело низко, словно грязная вата, готовое в любой момент пролиться холодным, мелким дождем. Улицы казались поблекшими, выцветшими, а прохожие, уткнувшись в воротники курток, спешили укрыться от пронизывающего ветра, который гонял по асфальту ржавые кленовые листья. Когда троллейбус, тяжело вздохнув пневматикой, остановился на Тульской, у остановки «Университет», Сашка первым выскочил на асфальт, придерживая дверь для Жени. Тот выходил осторожно, стараясь не делать резких движений. Белый бинт на брови на фоне серого дня выглядел пугающе ярко, а багровый синяк под глазом за ночь налился тяжелым, свинцовым оттенком. У входа в главный корпус, прислонившись к массивной колонне, их уже ждали. Кирилл, заметив друзей, тут же выпрямился, и на его лице появилось облегчение. Рядом с ним стояли Маша и Аня. Увидев Женю, девчонки, не сговариваясь, сорвались с места и бросились навстречу. — Женька! — Маша, всегда шумная и эмоциональная, подлетела первой, но в последний момент притормозила, боясь задеть его рану. Глаза её блестели от слез. — Господи, ну и вид у тебя… Мы так переживали! Кирилл всё рассказал… Ты как? Живой? — Жень, — Аня, более сдержанная, просто положила руку ему на плечо, и её голос дрогнул. — Слава Богу, ты вырвался. Мы места себе не находили. Кирилл подошел следом, молча хлопнул Женю по здоровому плечу. В этом жесте было больше поддержки, чем в любых словах. — Привет, боец, — негромко сказал он. — Следователь больше не звонил? Они стояли кругом на ветру, окруженные заботой, вниманием и любовью. Искренней, настоящей любовью друзей, которые за последние сутки доказали свою преданность делом. Казалось бы, в этот момент Женя должен был почувствовать облегчение. Должен был понять, что он дома, что он нужен, что он в безопасности. Но внутри него царила мертвая, ледяная пустыня. Женя смотрел на улыбающиеся лица Маши и Ани, на обеспокоенный взгляд Кирилла, и чувствовал себя… чужим. Их радость, их забота, их вопросы — всё это казалось ему ненастоящим, плоским, как картонные декорации. В его голове всё еще звучал монотонный шепот молитв адептов Белова. Он всё еще чувствовал на своем плече тяжелую ладонь Максима. Он всё еще видел застывшее лицо Лилии в дверном проеме. Внутренняя травма была слишком глубокой. Секта за несколько недель успела вытравить из него способность доверять. Они научили его, что любая любовь — это манипуляция, любой ласковый взгляд — ловушка, любая забота — способ подчинить. Белов стер его личность, обесценил его чувства, сделал его «нужным» только как послушный инструмент. И теперь, стоя среди настоящих друзей, Женя не мог заставить себя поверить им. Он боялся. Боялся, что их забота — это тоже часть какой-то игры. Что сейчас они улыбаются, а завтра… завтра они тоже заставят его отречься от себя. — Да, — тихо выдавил он, заставляя себя растянуть губы в подобии улыбки. Эта гримаса отозвалась острой болью в разбитой брови. — Всё нормально. Спасибо, ребята. Голос прозвучал сухо, безэмоционально. Чтобы вернуться в этот мир по-настоящему, Жене предстояло пройти путь гораздо более длинный и болезненный, чем дорога от полицейского участка до университета. *** Они проводили ребят взглядом. Маша и Аня еще пару раз обернулись, махая руками, а Кирилл задержался на секунду, кивнул Сашке — мол, присмотри за ним — и пошел в сторону корпуса. Тула в этот час была пропитана неуютной сыростью. Ветер с Упы приносил запах мокрой пыли и выхлопных газов, перемешанных с ароматом прелой листвы, которую дворники лениво сгребали в кучи у трамвайных путей. Высокие сталинки на проспекте смотрели на них серыми, подслеповатыми окнами, а небо окончательно налилось свинцом. Сашка засунул руки в карманы куртки и искоса глянул на Женю. Тот шел механически, глядя прямо перед собой, словно боялся, что если повернет голову, то иллюзия нормальной жизни рассыплется. Бинт на брови чуть отклеился с края, обнажая воспаленную кожу. — Слушай, Женька, — негромко начал Сашка, когда они свернули во дворы по направлению к общежитию. — Давай так. Вечер сегодня свободный, мне завтра ко второй паре. Давай пива попьём. Просто посидим. По-человечески. Женя вздрогнул, будто его вырвали из глубокого сна. Он посмотрел на Сашку — на его обветренное, честное лицо, на сбитые костяшки, которые вчера выбивали его свободу. — Пива? — переспросил он, и это простое слово прозвучало для него как что-то из забытого детства. — Ну да. Посидим, поорём над каким-нибудь тупым роликом. Мозг надо выгрузить, Жень. А то ты сейчас натянутый, как струна на гитаре, того и гляди лопнешь. Женя молчал несколько секунд, прислушиваясь к гулу в голове. Секта вбивала в него, что алкоголь — это скверна, что праздность — это путь к дьяволу, что «мирские» удовольствия лишают душу чистоты. Но сейчас, глядя на Сашку, он вдруг почувствовал, как эта искусственная надстройка внутри него дает трещину. Чистота, о которой говорил Белов, пахла кровью и хлоркой. А предложение Сашки пахло свободой. Обычной, несовершенной, земной свободой. — Давай, — тихо ответил Женя. — Давай попьем пива, Саш. Они подошли к дверям общаги — обшарпанным, знакомым до каждой царапины. Женя на мгновение замер перед входом, вспоминая, как он уходил отсюда в воскресенье. Ему всё еще казалось, что за углом может стоять Максим или что Лилия сейчас окликнет его по имени. Но на крыльце был только старый кот, лениво щурившийся на редкое солнце, да пара первокурсников, спорящих о семинаре. — И чипсов возьмем, — добавил Сашка, открывая дверь. — Самых вредных, с беконом. Гулять так гулять. Женя шагнул в прохладный коридор общежития. Страх никуда не ушел, он всё еще сидел глубоко под ребрами холодным комом, но рядом был Сашка, и впереди был вечер, где никто не будет требовать от него покаяния.