39. «Взлёты, падения и приземления»

      — Рафаэль Владимирович! Рафаэль Владимирович!       Женя догнала Арутюняна в коридоре, когда только освободилась от бесконечных интервью. Голова гудела от вопросов, а в груди всё ещё клокотало от того, что она так глупо подарила главным противникам целый балл. Поравнявшись с тренером и, даже не отдышавшись, выпалила:       — Рафаэль Владимирович, подайте меня на произвольную в команде.       Если слуховые галлюцинации проявляются именно так, то кое-кому пора на заслуженный отдых. Арутюнян остановился так резко, что невольно покачнулся. Он повернулся к ней и уставился с таким выражением, будто Женя только что предложила прыгнуть с крыши.       — Что? — переспросил он, прищурившись.       — Произвольная в команднике, — она вдохнула, будто сама не верила, что собирается сказать. — Я хочу катать.       — Женя, — он покачал головой и заговорил как с ребёнком, — мы планируем ставить Эмбер. У неё тройной аксель, она в хорошей форме. Это разумно.       — У меня два четверных, и я планирую их использовать, — твёрдо ответила девушка.       — Это плохая идея, — его голос стал жёстче. — Ты помнишь, чем всё закончилось в прошлый раз? Я не хочу снова смотреть, как отдаёшь всю себя там, где в этом нет нужды.       — В прошлый раз меня поставили, а сейчас я сама этого хочу.       В любой другой ситуации можно отмахнуться рукой, закатить глаза и, в конце концов, сказать подопечной не перечить, но… Но.       — Женя, послушай меня, — начал он мягче, будто сам начинал видеть рациональное зерно. — Ты не должна ничего никому доказывать, особенно через боль. Ты и так всё доказала. Не надо лезть в эту мясорубку снова.       — Я не доказываю, — она качнула головой. — Я отдала им балл сегодня, и теперь не собираюсь сидеть и смотреть, как команда борется без меня. Я должна загладить свою ошибку, тем более, когда у меня всё для этого есть.       Ох, лучше бы она попросила его вписать её в наследство, Арутюнян бы меньше сомневался. По правилу Нэйтана Чена и самой Жени — максимум одна программа в команднике, иначе процент потенциальной победы уменьшался раза в два.       — Ты хоть понимаешь, какой это риск?       — Понимаю, — ответила она. — Но я не успокоюсь, если не сделаю это.       — Ты невозможна, Соловьёва, — произнёс он наконец со смесью раздражения и нежности в голосе. — Я попробую. Но если увижу, что не тянешь, — сниму без разговоров.       — Не снимете, — Женя улыбнулась, — потому что я не дам повода.       Мужчина хмыкнул и, покачав головой, пошёл дальше по коридору. Женя осталась стоять, глядя ему вслед. Внутри всё ещё было страшно, но этот страх уже был каким-то подстёгивающим. Она сама выбрала этот путь, и теперь у неё не было права отступать.       В это время что-то похожее разгоралось и в соседнем коридоре. Отец и сын отчаянно распихивали по сумкам атрибуты для поддержки своей страны. Илья складывал флаг, стараясь игнорировать напряжённый вид Романа.       — Готов катать обе программы в команде? — спросил он без предисловий.       Илья хмыкнул, даже не подняв головы:       — Раз плюнуть.       — Хорошо, — кивнул Роман. — Значит, в произвольной вместо четверного акселя прыгаешь тройной. И подумай, какой ещё четверной убрать.       Пальцы, только что спокойно разглаживающие ткань, остановились.       — Чего? — переспросил он, хотя всё прекрасно расслышал.       — Ты слышал, — спокойно повторил отец. — Командник — это марафон, а не спринт. Нельзя выкладываться на сто процентов в обеих программах. Побереги ноги.       Ну да, конечно.       Как будто он сюда приехал не для того, чтобы делать то, чего ещё никто не делал. Как будто он согласится быть просто ещё одним участником командника.       Илья не собирался спорить. По крайней мере, сейчас. Отец сказал — отец решил. Но у него уже был свой план, который не включал в себя упрощение.       — Ладно, — бросил он, не поднимая глаз. — Посмотрим.

***

      Следующий день начался для Ильи с ощущения, которое он не испытывал уже давно, — волнительное предвкушение. Он проснулся без будильника, полежал несколько минут, глядя в потолок, и впервые за долгие недели осознал, что время пришло. Как же долго он хотел выйти на олимпийский лёд, четыре года прошло с того дня, как эту возможность у него забрали. Сегодняшний выход совершенно не пугал его, но лёгкое клокотание в груди говорило лучше слов.       Весь день он провёл в привычной рутине. В автобусе он смотрел в окно, абсолютно незаинтересованный красотами Милана, и прокручивал в голове программу. Он понимал, что даже с облегчённым контентом у него все шансы выйти в топ. Командник — это не личный турнир, здесь другая математика, только вот где-то внутри всё равно поселилось сомнение. Предостережение отца засело в груди и не отпускало, каким бы (не)беспочвенным оно ни было.       Перед сном, когда все уже разошлись, Илья потратил лишний час и сел перекраивать прыжковую карту. Каскад с акселем он заменил на четверной флип. Потом — четверной аксель сольным прыжком, а последним — лутц с тулупом в каскаде. Формально он не облегчился, а наоборот, усложнился. С флипом у него периодически возникали проблемы, а каскад последним прыжком — это всегда адская нагрузка. Но морально без акселя в каскаде было легче. Он так или иначе оставался в программе, просто в другом виде. А вся мощь каскада — на личный турнир. В конце концов, нельзя лишать команду золота из-за амбиций.       С этими мыслями он и заснул. И с ними же шёл к арене на следующий день. В голове больше не было сомнений, они наконец сменились уверенностью. И всё было бы здорово и дальше, если только…       — Илья!       В коридоре, ведущем к арене, его догнала Женя. Он не сразу понял, что это она, сначала услышал быстрые шаги, потом знакомый голос:       — Илья, стой.       Толком они и не общались в последнее время. Вернее, совсем не общались. И какая ирония: она врывается в его жизнь перед его первым стартом на Олимпиаде. Но разве мог Илья не повернуться?       — Привет.       — Привет.       Выглядела девушка взбудоражено, будто только что узнала что-то шокирующее. Глаза бегали по нему, словно тот был привидением. Это было не к добру.       — Почему ты не оспорил решение федерации ставить тебя на две программы в команднике? — спросила она без предисловий.       Илья чуть нахмурился. Вот только не это он ожидал услышать, только не от неё.       — С чего бы?       — Это очень опасно для твоей победы, — Женя говорила спокойно, но в голосе отчётливо прослеживалась тревога. — Ты и так выкладываешься на максимум. Две программы — это двойная нагрузка. Ты понимаешь, чем рискуешь?       Понимает ли он? Да кто бы говорил!       Не желая слушать дальше про нагрузку на ноги и сильное давление, парень медленно достал из кармана телефон, открыл протокол и повернул экран к её лицу.       — Не люблю двойные стандарты, — произнёс он, указывая на её фамилию напротив произвольной программы.       Всё это раздражало его с каждым разом сильнее и сильнее. Сначала отец, потом Арутюнян, теперь она. Почему все вокруг решают, что ему нужно отдохнуть, убрать, поберечься? Почему никто не верит, что он справится? Он же не просил их о помощи. Он вообще ничего не просил. Так зачем они все лезут?       — Потому что мне нужно всё исправить, а тебе победить, — донеслось ему в спину. — Это другое.       Исправить? Что именно? Почему она говорит загадками? И почему эти слова засели в нём так глубоко, что он снова и снова прокручивал их в голове, пока шёл к раздевалке? Он не понимал, что она имела в виду, но отчего-то стало тревожно.       Перед началом коротких программ Илья стоял в костюме среди других фигуристов и пристально смотрел на каждого. Его напрягало то, какими собранными были абсолютно все. Парни выглядели так, будто от этой программы зависела вся их жизнь. А он? Ему, если честно, казалось, что они слишком переживают. Это же не произвольная, две с лишним минуты — откатал и всё. Ну что там может пойти не так?       Настала его разминка, в ней Илья выступал последним. Выехав на лёд, он привычно нарезал круги, разогревал колени и пробовал прыжки. Вроде всё прекрасно. Проезжая мимо трибун, бросил взгляд на группу поддержки. Среди них сильно выделялась Женя. Она даже не пыталась делать вид, что всё в порядке, стояла, прижимая руки к губам, будто в немой молитве. Ладно, её право.       Освободив лёд для выступающих, Илья вернулся в командный кисс-энд-край и сел впереди, рядом с отцом.       — Ты в порядке? — спросил Роман, глядя на него.       — Да, — кивнул Илья, но сам чувствовал за спиной присутствие Соловьёвой. Она сидела выше, но он знал, что она смотрит.       И вот оно — Олимпиада. Так это странно — ловить себя на такой мысли, на этих трибунах, в этом костюме, что где-то глубоко внутри всё ещё живёт тот мальчишка, который смотрел её по телевизору и мечтал однажды оказаться здесь. Детский восторг разливался по телу, зажигал огонь в глазах.       Когда объявили его имя, он вышел на лёд, объехал его кругом, впитывая шум трибун. Перед тем как встать в начальную позу, — а точнее опуститься на колени, — сложил ладони в своём ритуальном жесте, как делал всегда перед сложными стартами, помогая себе настроиться.       Первый прыжок — и с ним же Илья первым делом не почувствовал той мягкости в ногах, к которой привык. Внутри на секунду всё оборвалось. Паника? Нет, ещё не паника, но что-то близкое. Он поехал дальше, но мысли уже заметались.       Четверной аксель.       Прыгать или нет?       ЧЁРТ.       Почему он вообще об этом задумался? Встав в кораблик, с которого заходил на прыжок, Илья в последнюю секунду почувствовал, как тело дрогнуло.       НЕТ.       Поздно. Перекрученный тройной аксель, ещё и на минус. Мда. Не так он представлял свой олимпийский дебют.       Дальше — туман. Отец на трибуне переводил взгляд с сына на куб, где квадратики элементов один за другим закрывались жёлтым. Илья откровенно недоделывал, торопился, смазывал рисунок, терял плавность. Только после сальто он будто выдохнул и докатал оставшееся на кураже. Музыка закончилась, и ему захотелось хлопнуть себя по лбу. Ну и что это было?       Ладно. Ему не впервой проигрывать короткую. Тут не разгуляешься.       Команда встретила его овациями и восторгом. При любом исходе Америка была первой, но это пока. Во всём этом гуле Илья смотрел на отца. Тот сидел с лицом, которое на тренировках означало одно: «давай-ка ещё разок». Сейчас не получится, но выражение говорило само за себя.       Огласили баллы, и парень уставился на табло. Он не пробил даже сотню, а отрыв от первого места — десять баллов. Он чуть не поперхнулся. Нужно было срочно возвращать себе форму. Во всей этой суете радости команды Илья не сразу почувствовал, как чья-то ладонь сжала его плечо.       — Прости за то, что было в коридоре. Это всё сомнения. Я не хотела.       Женя быстро отстранилась, и он успел только кивнуть. И только теперь, сидя перед табло с этими цифрами, он осознал, что значит «мне нужно всё исправить». Теперь и ему тоже.

***

      Соскочив с лавочки, будто на выезд из прыжка, Женя согнулась пополам, выдыхая. Она разминалась последние полчаса, пытаясь гнать от себя плохие мысли. Специально не снимала кофту сборной поверх платья для произвольной — хотела, чтобы стало как можно жарче и тело включилось в работу. Коньки она надела только перед самым выходом на лёд, боялась, что лишняя минута приведёт к онемению ног. Будто не бегает в них по три-четыре часа на постоянной основе. Ничего лишнего. Всё, что могло сбить, — прочь.       Она уже всё решила — будет прыгать два четверных. Арутюнян даже не отговаривал, словно сам боялся сбить её карточный домик для нервов.       Пять участниц в командной разминке, включая её. Женя выехала на лёд и уже в первую минуту пошла на четверной риттбергер. Прыжок получился практически с места, чистым, с уверенным выездом. Публика ахнула и взорвалась аплодисментами. Женя даже не оглянулась на соперниц. Зачем? Она и так знала, какое давление только что создала. Всё получится, сегодня она в ногах.       Перед выходом на произвольную девушка закрыла глаза и представила, что вместо всей команды в кисс-энд-крае сидят её родители. Эти люди никогда не осудят и не разочаруются. С этой мыслью она вышла на лёд.       Первая нота — и сразу толчок в разгон. Программа началась с мощного захода. Четверной риттбергер первым элементом, ломая шансы соперниц на обгон, всё как на тренировке. Затем каскад: четверной сальхов — тройной сальхов. Он вышел более чем идеально, даже плавно, со взлётом балансирующей ноги. Дальше — вращения, дорожка, тройной аксель. Она не отпускала себя ни на секунду, контролировала каждый элемент, каждый жест. Тело работало чётко, как отлаженный механизм. И только на заключительной дорожке, перед входом во вращение в заклоне, она позволила себе эмоции. Музыка нарастала, и Женя, подстраиваясь под ритм, радостно вскинула руки. Публика почувствовала это и завелась вместе с ней.       В финальной позе она не продержалась долго, сев на лёд прямо так. Не для эффекта, а потому что голова кружилась вместе с трибунами, пульс бухал в ушах, будто приставили два стакана. Ноги больше не держали.       В абсолютном беспамятстве Женя вернулась к команде и упала в объятия девчонок. Потом, едва отлепившись от них, — в руки Арутюняна. Мужчина прижал её к себе, положил руку на затылок, погладил по спине и тихо сказал:       — Спасибо тебе, Женечка.       Увидев свои баллы (160 с лишним за произвольную), весь мир пошатнулся. Лучший результат сезона, чёрт его побери. Она вскочила и закричала как никогда в жизни. Как бы хорошо она ни относилась к Сакамото и ни уважала её — ей сегодня не перекатать. Это чистейший триумф. Теперь у неё есть больше недели на передышку, и если распределить нагрузку правильно — повторить успех будет более чем реально.       Наконец-то можно было чуть-чуть расслабиться.       Вечером того же дня Илья впервые поймал себя на том, что грызёт заусенец на большом пальце, просто глядя на собственный костюм. Это было настолько не в его духе, что он на секунду замер, уставившись на руку. Нет, это не дело. Такого быть не должно. Да, он предполагал, что Олимпиада — нервное событие, но чтобы настолько...       Нужно было срочно что-то придумать. Три раза он пересмотрел сегодняшний прокат Жени, но так и не понял, как ей удалось так собраться. Она вышла и сделала. А он вышел и... не сделал. Чтобы откатать финал Гран-при, ему пришлось пережить разбитое сердце. А поскольку разбить его во второй раз не получится — прошлый ещё не сросся, — нужно было искать новые пути.       И тогда он решил отбросить гордость и пойти к Арутюняну. Внутри всё сопротивлялось: он сам спорил с ним до хрипоты, сам отмахивался от советов, сам полез в эту мясорубку. Но сейчас выбора не было.       Рафаэль Владимирович нашёлся в своём номере. Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги, и, увидев Илью, не удивился.       — Проходи, — сказал он спокойно, откладывая бумаги.       Илья сел напротив и выдохнул:       — Как она это делает?       Арутюнян снял очки, которых прежде Илья на нём не наблюдал, и устало потёр переносицу.       — Честно? Я сам не понял, — мужчина откинулся на спинку стула. — Ничего я не делал. Просто стоял и смотрел, как она собирает себя по кусочкам, — он помолчал. — Тебе стоит поговорить с ней.       Илья опустил глаза и затих. Рафаэль Владимирович внимательно посмотрел на него и, вздохнув, заговорил снова:       — Тогда слушай. Всему виной сомнения. Она вышла на лёд, потому что разрешила себе ошибиться. Понимаешь? Она не боролась с собой, просто приняла, что может упасть, — и перестала бояться. А когда страх уходит, тело само делает свою работу. Ты же, — он подался вперёд, — ты боишься собственной силы. Боишься, что не оправдаешь ожидания. Отсюда и все эти мысли, и нерешительность, и паника.       Внутри что-то медленно, но верно вставало на место. Сомнения. Именно они съели его вчера. Он не верил себе. Он думал о чужих ожиданиях, о давлении, о том, что будет, если он не станет ещё лучше. А Женя просто вышла и сделала, потому что у неё была цель больше, чем страх.       — Спасибо.       Арутюнян кивнул.       Илья вернулся к себе с твёрдым решением — завтра он прыгает тройной аксель и тройной лутц во второй половине. На всякий случай. Не струсил, а наконец-то понял: иногда отступить на шаг — единственный способ выиграть войну.       Так и случилось. Прекрасный, чистый тройной аксель пошёл как по маслу. Илья выдохнул, но расслабляться было рано. Когда он прыгнул четверной флип первым элементом, то почувствовал, что ноги опять деревянные. Пришлось целенаправленно заставлять себя отпустить тело.       Видимо, просто прыжок проклятый.       На четверном лутце он приземлился с красивым, мягким выездом, и наконец-то словил свою волну. Вот теперь это Илья Малинин. Риттбергер получился, хоть его заметно пошатнуло, а на дорожке шагов он даже позволил себе подышать и перезарядиться. И вдруг почувствовал новый прилив сил. Нет, Малинин он в конце концов или кто?       На переходе мелодии он решил: будь что будет — и пошёл на четверной лутц. Только вот тот его не простил. Степ-аут.       Вот, чёрт.       Илья усмехнулся про себя, подумав про карму, но паники не было. Он знал, что делает. Доработал два последних каскада, вкладывая в них всё, что осталось, потом — сальто на одну ногу. И уже после этого на лице сама собой расплылась улыбка.       Он докатывал программу с ощущением, что золото уже в кармане. Может, не идеально, не так, как он мечтал, но вполне достаточно. Для команды — точно. У него ещё будет шанс.       За бортиком его встречал отец. Роман стоял с чехлами в руках и смотрел на сына с улыбкой, но на лбу была бегущая строка с надписью «ну ты и олух». Он сам оценивал внешний вид сына, как будто тот только что вышел не с олимпийского льда, а с обычной тренировки.       — Ты пошёл на четверной или сам ещё не понял? — спросил Роман, протягивая чехлы.       — Риттбергер? — Илья всё ещё тяжело дышал.       — Второй лутц.       — Да, — выдохнул он, хотя сам не до конца понимал, что ему говорят.       За спиной отца появился Арутюнян. Внимательно осматривая парня.       — Ты хорошо себя почувствовал и всё-таки решил в четверной?       — Да.       Пока у него хватало сил только на односложные ответы. Они втроём прошли в командную зону, где их встретили счастливые возгласы. Ну вот, другое дело. Двести баллов — не лучший прокат, но уже внушительно.       Неожиданно для всех из-за спины раздался возглас Изабо Левито:       — Ох-ё!       Ребята повернулись к ней.       — Что случилось? — спросила Эмбер.       Изабо тыкнула пальцем в таблицу стран на экране:       — Нужно молиться, чтобы Шун Сато сейчас не решил прыгнуть все квады, иначе беда.       Илья невольно хмыкнул. С одной стороны, японец ему не соперник технически, но с другой — он сам сейчас выдал не максимум. А значит...       Ох-ё.       У них преимущество в один балл, и это в лучшем случае. Надо было не отказываться от четверного акселя. Но как же! Это вообще не тот прыжок, с которым у Ильи проблемы! Он впился пальцами в колени, стягивая ткань штанов в складки. Главное — не подать виду. Да, ситуация...       Вдруг голос подала Женя:       — Если упростился Илья, то и Шун не пойдёт на полную.       Все согласно закивали. И только у Ильи в голове пронеслось одно:       А не повод ли это им для усложнения?       Он знал, как мыслят японские тренеры. Они умеют рисковать в самый неожиданный момент. Уже рискнули, сменив Кагияму. И если Шун чисто откатает с тремя квадами и обойдётся одной-двумя помарками — запас у них останется. Бояться вроде нечего. Но червяк сомнения уже грыз изнутри. Илья физически чувствовал вину. Если бы он прыгнул аксель... если бы не упростился... если бы...       Шун вышел на лёд, и катался так, как не катался никогда. Просто без запинки. Каждый элемент — на плюс. Илья смотрел и чувствовал, как по спине стекает капелька пота.       Вот оно!       Вот сейчас!       Нет-нет-нет!       Японцы уже начали поздравлять друг друга в кисс-энд-крае. Американская сторона подозрительно затихла. Воздух вокруг сгустился, как перед грозой.       И тут высветились результаты. Шесть баллов отставания. Америка победила.       Сборная взорвалась. Все повскакивали с мест, закричали, засмеялись, бросились обниматься. Справа от них захлёбывался в слезах молодой парниша, только что выдавший прокат жизни, пока американцы ликовали. Мэдисон Чок со всей дури сжала Женю, да так, что у той что-то хрустнуло в спине. Женя охнула и рассмеялась, вдыхая аромат её духов, а потом едва отступила, как её крепко перехватили и заключили в объятия.       Илья прижал её к себе, уткнувшись носом в её плечо. Ему жизненно необходимо это. Буквально минута — и он взорвётся. Он знал, что руки, которые дарили ему успокоение, были поблизости, и он не собирался от этого отказываться.       Они так и не заговорили, просто стояли посреди этого хаоса, вцепившись друг в друга, как два человека, которые слишком долго были порознь. Илья чувствовал её дыхание, её тепло, её сердце, бьющееся где-то у его груди, пока в этот момент всё остальное перестало существовать. Олимпиада, Шун, баллы, страх — да чёрт с ними, ещё минутку…

***

      ««Малинин, которого можно побеждать»: фанаты недовольны победой США».       ««Америка украла золото у Японии» — почему командный турнир вызвал столько споров».       ««Это была не победа, а подарок судей» — первые скандалы олимпийского фигурного катания»       «Сато выдал прокат жизни, но золото уехало в Америку»       Женя читала это, листая ленту, сидя у себя в номере, и не могла понять, что чувствует. Заголовки, комментарии, тонны негатива — всё обрушилось на них, хотя они только что взяли командное золото. Неужели быть победителем гораздо хуже на деле, чем быть вторым, когда тебя все поддерживают и жалеют? В 2022-м, уступив россиянам, вокруг их команды был сплошной позитив. Им сочувствовали, их утешали, их называли героями. А теперь, получив заслуженное золото, а не отобрав его за счёт чужого горя, всё пошло прахом. Люди писали, что Япония больше заслужила, что Малинин не в форме, что судьи подыграли. И это было... больно.       Она поняла простую вещь: людям не нужен победитель. Им нужен либо красивый проигравший, либо сенсация. Если ты выигрываешь — будь готов, что тебя начнут разбирать по косточкам. И единственное спасение — не читать, не слушать, не смотреть. Просто делать свою работу.       На следующий день наступил личный турнир. Илья проснулся с ощущением, что не спал вовсе. Встать и откатать всё заново — это просто ад. Обычно он легко приходил в себя, но сегодня его трясло с самого утра. Впереди — короткая программа, и теперь нужно было катать изначальный контент. Тот, с четверным акселем. И это давило впервые в его жизни.       Он боялся. Не прыжка — нет. Он боялся нового мира, в котором его ошибки будут стоить слишком дорого. Мира, где люди уже сомневаются, где заголовки кричат: «такого Малинина можно побеждать». Он два года был непобедим, и болельщики не спорили, выиграет ли он. Они ставили, кто займёт второе место, ведь с первым всё и так понятно. Но теперь всё изменилось, и он не мог подвести собственную фамилию.       Всю тренировку Илья выпускал пар: прыгал четверные один за другим, как одержимый. Аксель, лутц, риттбергер, проклятый флип раза три. На каскаде из двух четверных акселей отец подозвал его и жёстко сказал:       — Всё. Больше никаких прыжков.       Илья хотел возразить, но промолчал. После обеда, сидя в номере и настраиваясь на короткую, он впервые в жизни испытал паническую атаку. Сердце заколотилось, воздух стал густым, ладони вспотели. Он не сразу понял, что происходит, просто сидел на кровати, хватая ртом воздух, и обтирал мокрые ладони о штаны. Прошло около часа, прежде чем он снова научился дышать.       В дверь постучали. Роман вошёл без приглашения, оглядел сына и молча протянул телефон Илье.       — Поговори с мамой.       Илья взял мобильный, и когда услышал её голос — мягкий, тёплый, — внутри что-то отпустило.       — Илюша? — она говорила тихо, как будто знала, что он не в порядке. — Ты как?       — Не знаю, — честно ответил он. — Страшно, мам.       — Это нормально. Это Олимпиада. Страшно всем, кто любит своё дело.       — Я не могу ошибиться. Ты видела, что пишут?       — Видела. Но ты не должен об этом думать. Ты выходишь на лёд не для них. Ты выходишь, потому что это твоё. Ты всё умеешь и ты рождён для этого.       — А если упаду?       — Значит, встанешь. Другого варианта нет, — она помолчала. — Помнишь, как ты в детстве застрял в турнике и орал на весь зал?       Илья невольно хмыкнул.       — Помню.       — А что папа сделал?       — Снял меня.       — И ты, обревевшись, через пять минут снова полез. Вот и сейчас: лезь, ошибайся, но не переставай.       Слёзы подступили, но он сдержался, прикрыв глаза.       — Спасибо, мам.       — Я всегда с тобой. Даже когда ты не звонишь.       Когда разговор завершился, Роман ничего не сказал, только кивнул и вышел. Впервые за этот день ему стало легче. Где-то там, за океаном, его ждали и в него верили.       Но этого было недостаточно.       Как в тумане прошло ещё несколько часов. Мысли не собирались воедино, что было не просто тревожным звонком, а полноценной сиреной. Илья сидел в раздевалке, уставившись на коньки. Он ещё не надел их — просто смотрел, как они лежат перед ним, поблёскивая свежезаточенными лезвиями.       Внутри него шла немая борьба. Катать на максимум? Или на уверенность? Максимум — это его изначальный контент, с четверным акселем, с каскадами, от которых перехватывает дыхание (и у него тоже, в прямом смысле). Это то, чего от него ждут. Уверенность — это упрощённая версия, с которой он вышел в команднике. Шанс откатать без серьёзных проблем и спокойно.       Но почему максимум и уверенность не складывались воедино?       Вот он выходит и прыгает четверной аксель. Чисто. Зал взрывается.       Вот он падает. И весь мир пишет: «Малинин провалился».       Вот он выходит с упрощённым контентом. И даже если выиграет — все скажут: «испугался».       А если проиграет — «сдался».       Нет. Он не готов. Но и упрощаться — значит предать себя. И самое страшное — он не мог никому об этом сказать. Ни отцу, ни Арутюняну, ни Жене, поэтому просто сидел и гипнотизировал коньки.       Когда начались первые прокаты, Илья пошёл в зону просмотра. Он анализировал каждого конкурсанта, выслеживал каждую помарку, каждый недокрут, и затем проецировал на себя. Вот здесь он бы упал, а вот здесь у него бы смазался выезд. Вот этот заход ему не даётся, а этот каскад он вообще не любит. С каждой программой соперников паника росла. Он видел, как они ошибаются, и это не успокаивало, а, наоборот, добивало. Через час он будет на их месте.       — Ну хватит, — раздался голос за спиной.       Илья обернулся. Арутюнян стоял рядом и смотрел на него со строгостью.       — Что? — Илья сделал вид, что не понимает.       — Хватит себя накручивать. Пойдём.       Тренер кивнул в сторону пустого коридора, и Илья, поколебавшись, пошёл за ним. Арутюнян остановился у окна, за которым темнел миланский вечер.       — Ты сейчас думаешь о том, как будешь кататься на полную. Так?       — Допустим.       — А надо думать о другом.       — О чём?       — О том, как выиграть.       Илья нахмурился.       — Это же одно и то же.       — Нет, — Арутюнян покачал головой. — Максимум — это про тебя. Про твой контент, твои прыжки, твоё эго. А выиграть — это про результат. Про то, что будет гореть на табло после твоего проката. Ты можешь сделать максимум и проиграть. А можешь сделать чуть меньше — и победить. Понимаешь?       Илья молчал.       — Ты поставил себе неверную цель, — продолжил мужчина. — Ты хочешь доказать, что ты лучший. Но тебе не нужно никому ничего доказывать. Господи, сынок, ты уникальный фигурист! Тебе нужно просто быть первым, а это принципиально разные задачи. Пойми это — и станет легче.       Что-то внутри него медленно переворачивалось. Илья гнался за первым четверным акселем на Олимпиаде, как за миражом, и это гнало его в панику. А нужно было просто... выиграть. Просто сделать так, чтобы на табло горело его имя напротив первого места.       — Ладно. Я понял.       — Вот и славно. А теперь иди и надень наконец коньки.       Илья кивнул и направился в раздевалку. В голове больше не было хаоса, только одна чёткая мысль: «во что бы то ни стало».

***

      Женя и Изабо сидели на трибунах, всё ещё переваривая увиденное. Ритм-танец закончился меньше часа назад, но они не могли успокоиться.       — Ты понимаешь, что это катастрофа? — Изабо вцепилась в подлокотник. — Четыре десятых! Меньше половины балла!       — Лоранс и Гийом были хороши, я же не спорю, — Женя пожала плечами, хотя внутри у неё тоже всё кипело. — Но Мэдди и Эван! Они буквально лица танцев на льду этого цикла!       — Даже так! Они катали идеально! А эти французы выехали и сделали шоу. И всё. Взяли энергетикой…       — Ну, это же Гийом. Ещё и под Мадонну, — Женя усмехнулась.       Изабо тут же оживилась, начала делать характерные движения руками, будто вог:       — Честно, я бы сама им подсунула золото.       — Такая себе из тебя патриотка, ветреная, — рассмеялась Женя.       — Реалистка, — поправила Изабо, поднимая подбородок.       Они отстояли огромную очередь в небольшой магазинчик на фудкорте. Пришлось минут двадцать ждать, чтобы купить кофе и какой-то сомнительный круассан. Когда девушки вернулись на арену, та была на удивление полупустой. Левито окинула взглядом ряды и присвистнула:       — Это что за акция наименьшего сопротивления? Где все?       — У меня дежавю, — пробормотала Женя. — На прошлой Олимпиаде вообще не было зрителей.       В самом начале представили первых участников, а среди них и тот, которого Женя очень долго хотела увидеть в деле. Первым вышел Пётр Гуменник — нейтральный атлет. Женя толкнула Изабо в бок:       — Смотри внимательно. У него все шансы на топ-5, а то и на медаль.       — Ты издеваешься? — Изабо недоверчиво уставилась на неё. — Он катается первым!       — А ты смотри.       И когда Пётр закончил, Женя щёлкнула пальцами у неё перед носом:       — Эй. Очнись.       — Это было... — она моргнула. — Очень сильно.       — Ага. Мне про него давно рассказывал мой русский друг.       — У тебя есть русский друг?       — И не один.       Первые разминки у мужчин шли… долго. Женя и Изабо успели обсудить всё: от костюмов до того, кто с кем встречается из одиночников. Изабо показала ей смешные мемы про судейство, Женя рассказала, как однажды перепутала коньки перед стартом. Они даже сходили за ещё одним кофе, а затем посменно в туалет. Но когда началась предпоследняя разминка, стало заметно жарче.       На прокате Михаила Шайдорова Женя аплодировала стоя. Не то чтобы она была его фанаткой, но он оставил о себе тёплые, пусть и небольшие, воспоминания. Да и прокат у него был вполне себе.       И вот, спустя несколько часов ожидания, вышел Илья.       Женя перестала слышать и видеть что-то кроме него. Он ещё на выходе заводил публику: вскинул руки, улыбнулся, и зал взревел. К этому моменту собрался абсолютно полный стадион. Все ждали его. И он не подвёл.       Малинин катался прекрасно. Идеально приземлял каждый прыжок, ни одной помарки. Дышал в такт музыке, вёл за собой трибуны. Женя не могла оторвать взгляд, не могла пошевелиться, только смотрела. Наконец-то все сомнения сошли на нет.       Только вот на своей первой Олимпиаде она тоже выиграла короткую.       Под конец его выступления, сквозь рёв толпы, Изабо наклонилась к ней:       — Упростился.       — Правильно сделал, — ответила Женя, не отрывая глаз ото льда. — Не нужен ему сегодня этот четверной аксель. Вот в произвольной — да. Но главное, что он сделал всё чисто.       Со льда фигуриста встречали Арутюнян и Скорняков. Оба горды и довольны. Рафаэль Владимирович коротко подмигнул и поднял кулачок вверх. Илья кивнул, всё ещё тяжело дыша.       Когда объявили итоги, Женя окончательно выдохнула. Турнир закончился лидерством Ильи с преимуществом в пять баллов. Всё шло как надо. По крайней мере, сегодня.

***

      Господи, если ты меня за что-то наказываешь, то пожалуйста, перенеси эту кару на 14 февраля, а лучше на 15-ое.       Илья смотрел на каменные лица Мэдисон Чок и Эвана Бэйтса, стоящих на пьедестале. Только что золотая медаль выскользнула из их рук. Всего один чёртов балл перечеркнул то, к чему они шли четыре года. Он не был с ними особенно близок, хотя ребята часто пересекались на шоу и соревнованиях, но эту боль он прочувствовал как свою.       На трибунах, ниже и чуть правее от него, сидела Женя. Она не плакала, нет, она рыдала. Вообще многие в этот момент не сдерживали эмоций. Это был очень тяжёлый духовный момент.       Не дожидаясь закрытия церемонии, Илья вернулся в отель и всю ночь мучился бессонницей. Вернее, он проваливался в краткий, поверхностный сон, а потом просыпался весь в поту. И так до шести утра.       День перед произвольной программой хотелось вычеркнуть из жизни, настолько отвратительно ему было. И при этом он продолжал улыбаться в камеру и расслабленно утверждать, что долго к этому шёл и ждёт не дождётся выступления. Но каждый вопрос про этот дурацкий аксель выбивал почву из-под ног. Возможности не прыгать его больше не было.       — Илья, весь мир ждал от вас четверной аксель в короткой, но вы прыгнули тройной. Почему?       — Понимаете, — он улыбнулся, — Олимпиада — это не шоу, где можно рисковать ради красивой картинки. Мы с командой приняли решение, которое даст мне больше уверенности. Аксель никуда не делся.       — Вы уже трижды переносили аксель — сначала в команднике, теперь в личке. Вам не кажется, что это похоже на бегство?       — Мне кажется, что это похоже на стратегию. Фигурное катание — это не только один прыжок. И я приехал сюда, чтобы победить, а не чтобы прыгать один элемент. Если нужно убрать аксель, чтобы выиграть, — я уберу.       — Но ведь именно аксель сделал вас легендой. Вы не боитесь, что без него вы станете обычным?       — Я никогда не был обычным, и аксель здесь ни при чём. Легендой человека делает не один прыжок, а то, как он ведёт себя в самые важные моменты. Завтра вы всё увидите.       Совершенно обессиленный под вечер, он принял снотворное, надеясь проснуться 14-ого февраля. Но даже во сне ему не было покоя. Обратного пути нет.

***

      — Слушай меня, — Роман сжал плечи сына, заглядывая ему в глаза. — Ты готов. Лёд — твой. Сделай, что умеешь.       — Да, — кивнул Илья.       — Не торопись. Дыши.       — Да.       — Верь в себя.       — Да.       К тому моменту Илья уже вышел на лёд. Стоял у бортика, переминаясь с ноги на ногу, и почти убедил себя, что находится во сне. Потому что то, что он видел перед своим олимпийским прокатом, иначе как кошмаром назвать было нельзя.       Падали все. Фигуристы, на которых возлагались большие надежды, один за другим делали ошибки. Наошибались даже его прямые конкуренты-японцы. В кресле лидера вновь оказался Шайдоров, как и год назад на чемпионате мира. Что ж, однажды он его уже обыграл.       Илья выехал в центр катка, держа себя под таким контролем, что слышал собственное дыхание. Рёв трибун был одновременно и далеко, и близко. Кошмар с аудио-сопровождением.       Единственная верная мудрость — знать, что ты не знаешь ни-че-го.       Первые плавные движения, разученные до автоматизма, дали ощущение контроля над телом. Первым прыжком — четверной-чёрт-тебя-побери-флип. Чисто. И Илья даже вроде как сам остался доволен.       Вот и он, четверной-да-я-обещаю-аксель. В голове пронеслось лишь одно:       Давай!       НЕТ!       Илья вкрутился, но тело, будто произвольно, раскрылось в бабочку.       Лучше бы он упал.       Трибуны вздохнули. Нужно было продолжать. Аксель — не приговор, он ничего ещё не потерял. Лутц получился прекрасно и вполне мягко.       Не отпускай!       Риттбергер сдвоился — бабочка. Он перешёл от вращения к дорожке, и тут в голове мелькнуло, осознание — золота не будет.       ДЕРЖИСЬ!       Он упал со второго лутца.       ПОЖАЛУЙСТА, Я ХОЧУ ПРОСНУТЬСЯ!       Кое-как сделав каскад, Илья вышел на последний сальхов, но сам себя добил, упав после бабочки.       Остаток программы музыки он не слышал. Только шум собственного дыхания и удары сердца, отдающиеся в висках. Только пустоту, которая разрасталась с каждой секундой.       Финальная поза. Или то, что от неё осталось. Он не хотел поднимать, а точнее опускать голову. Не хотел видеть трибуны, отца, Арутюняна, Женю. Никого.       Когда музыка стихла, он в отчаянии закрыл лицо руками, не веря, что это его тело. Где-то вдалеке раздавались аплодисменты. Ему хотелось провалиться сквозь лёд, сквозь арену, сквозь землю. Куда угодно, лишь бы не быть здесь. Не быть собой. Не быть тем, кто только что собственными руками разрушил свою мечту.       Медленно вернувшись к бортику, готовясь в приговору, он даже не обратил внимания, что отец ничего не сказал — только протянул чехлы. Лицо Романа было серым, как лёд после плохой заливки. Арутюнян стоял рядом, опустив голову. В этой тишине было больше страшного, чем во всех криках трибун.       Сидя в кисс-энд-край, он панически боялся опустить глаза на табло. Просто ждал, когда всё закончится, когда можно будет встать и уйти, когда можно будет наконец проснуться. Но сон не заканчивался. Это была его реальность, и из неё не было выхода.       — Как есть. Значит, так было нужно, — вздохнул Арутюнян, сидя по левую руку от него.       — Почему?! Почему им так это было нужно?! — будто сам с собой разговаривал Илья. — Они должны были отправить меня в Пекин! Тогда я бы не выступил вот так!       — Ты в этом уверен? — неживым голосом ответил Роман.       — Да! — он ловил воздух ртом. — Они думают, что это так просто! Да ни черта это не просто!       Зал заревел. Миша Шайдоров выронил салфетницу.       Восьмое место.

***

      Ночь опустилась на Милан. Город жил своей жизнью: огни, трамваи, поздние кофейни, смех на улицах. Горожане будто и не замечали, какое масштабное событие разворачивается у них под носом. А в олимпийской деревне мир, наоборот, замер.       Телефон невозможно было взять в руки. Было страшно. Абсолютно все — даже те, кому лень, — если не высказались, то хотя бы прочитали о проигрыше Малинина и о золоте, которое уехало в Казахстан вместе с Мишей Шайдоровым. За первый час было построено порядка тысячи теорий заговора. От самых мистических до пугающих: одни писали, что у Ильи сглазили коньки, другие — что он выступал с травмой, третьи — что федерация заставила его слить прокат. Всё это было омерзительно.       В номере Жени был выключен весь свет. Телефон стоял в режиме полёта. Она сидела на полу, опираясь спиной на кровать, обнимая колени, и выла. Скулила, как раненый пёс, заливая слезами кофту. Голова была как чайник, а нос уже давно перестал дышать, но она не могла остановиться. Каждый раз, когда перед глазами всплывало его белое, опустошённое лицо, слёзы возобновлялись с новой силой.       Она знала, каково это. Она сама проходила через этот ад. И от этого было только больнее. Она, как никто другой, понимала, что он сейчас чувствует. Пустоту, стыд, ощущение, что весь мир рухнул за четыре минуты. И она ненавидела себя за то, что не может сейчас прийти к нему. Просто прийти, сесть рядом, обнять. Сказать, что всё пройдёт, что он всё ещё лучший, что она его любит. Но теперь она не имела на это права.       Ей хотелось кричать. Бить кулаками по кровати, разбить телефон, сбежать в конце концов. Женя представляла, как он сейчас лежит в своём номере, возможно, так же на полу, в темноте, и рядом никого. И от этой мысли сердце разрывалось на части. Илья всегда был рядом, когда ей было плохо. Даже после всего, что между ними было. А она… нет такого слова, чтобы описать создание, которым она является.       Где-то вдалеке раздались первые залпы салюта. Олимпийская деревня отмечала завершение очередного турнира, а ей хотелось, чтобы всё исчезло. Сон накрыл её прямо в этой позе, с мокрыми щеками и салютом, который то ли гремел снаружи, то ли внутри неё.       В голове Жени творилась какая-то дымка. Это нельзя было назвать сном, скорее полубессознательное состояние, в котором реальность мешалась с обрывками мыслей и образов. Она то проваливалась в темноту, то всплывала на поверхность, слыша то ли салют, то ли собственный пульс. Где-то на границе сознания мелькали лица: Илья, Арутюнян, родители. И всё это тонуло в вязкой печали, от которой не было спасения.       Резкий стук в дверь вырвал её из этого состояния. Она вздрогнула, подняла голову и, не думая о том, как сейчас выглядит, пошла открывать. Дверь распахнулась — на пороге стояло привидение. Бледный до синевы, с красными, опухшими глазами, растрёпанный, в мятой футболке и спортивных штанах, её Илья. Он стоял, опустив плечи, как будто весь мир давил на него сверху.       — Можно? — голос был сиплым.       — Илья... — только и смогла выдохнуть она, отступая.       — Пожалуйста, — перебил он, и голос его дрогнул. — Ты мне очень нужна.       Парень опустил голову, и его плечи затряслись. Женя, не раздумывая ни секунды, шагнула к нему и заключила в объятия. Его руки сомкнулись за её спиной так крепко, будто он боялся, что она исчезнет. Он уткнулся носом в её плечо и отчаянно разрыдался, что у Жени физически защемило в груди. Она почувствовала, как его слёзы пропитывают её кофту, и прижала его голову ближе.       — Илюша, любимый, пожалуйста, — шептала она, гладя его по волосам, по спине. — Я здесь. Всё будет хорошо.       — Я не верю... — бормотал он в её плечо. — Этого не может быть. Я не мог так... Я всё разрушил...       — Тише, тише. Не сейчас.       Решив, что нужно что-то делать, Женя потянула его к кровати. Они легли, и Илья, как маленький, устроился у неё на груди, продолжая всхлипывать и шептать одно и то же, как заведённая пластинка, пока не закашлялся. Женя тут же потянулась к бутылке воды, стоявшей на полу, — той самой, которой приводила себя в чувство час назад, — и помогла ему отпить. Он сделал пару глотков и наконец поднял на неё глаза.       — Пожалуйста, просто потерпи, — сказала она тихо. — Всё пройдёт.       И тут его прорвало.       — Женя, я умоляю, прости меня! — он заговорил быстро, сбивчиво, и каждое слово было пропитано отчаянием. — Я полный идиот! Я не знал, что это может быть настолько сложно! Ты прошла через этот ад в семнадцать лет, а я ещё и усложнял тебе тогда жизнь! Я не понимал, что тебе плохо и трудно. Думал, что ты преувеличиваешь. А теперь... теперь я не хочу жить дальше! Ты смогла пройти через всё, при этом примирившись со мной. А я... я использовал каждую долбаную возможность уколоть тебя Олимпиадой, а теперь разбился сам. Ты — сильнейшая, кого я знаю, и я понимаю, почему у нас всё закончилось. Я просто дерьмовый человек, у которого на первом месте собственные амбиции. Я ничего не могу поделать. Но как же я люблю тебя, Женя. Мне очень жаль. Пожалуйста, прости меня за всё…       Она слушала его, не дыша, а потом взяла его лицо в свои ладони и отрицательно покачала головой.       — Илья, если среди нас есть дерьмовый человек, то это я. Я всё время думала лишь о себе. Лишь о том, как будет правильно. Я трусиха и слабачка. Даже не думай извиняться за свои чувства и эмоции. А за прошлое... Я тебя давно простила. И я хочу, чтобы ты знал: я никогда не желала тебе пройти через этот ад. Мне жаль, что олимпийское проклятие фаворита задело и тебя. Но ты сможешь это пережить.       Илья смотрел на неё мокрыми, опухшими глазами. В его взгляде было столько благодарности, что у неё снова защипало в носу. Он потянулся к ней и ткнулся носом в щёку.       — Люблю... — зашептал он. — Люблю-люблю-люблю...       — Я знаю, — она гладила его по голове, по шее, по плечам. — Я знаю, Илюш. Всё будет хорошо. Отдышись.       Он всхлипнул ещё раз, потом ещё, и постепенно его дыхание стало ровнее. Она продолжала шептать ему что-то ласковое, бессвязное, успокаивающее, пока не услышала спокойное, размеренное сопение. Тогда она наклонилась и едва слышно добавила:       — Я безумно тебя люблю.       Осторожно, чтобы не разбудить, дотянулась до телефона. Пальцы быстро нашли контакт Скорнякова.

Женя:

«Илья у меня, всё в порядке».

      Следующим действием она отключила утренний будильник, укрыла их обоих одеялом и заснула под ровное дыхание парня. Только тепло, тишина и он.

***

      Илья проснулся от звука закрывающейся двери — резко поднялся, не понимая, где находится. За окном уже светило солнце, а одеяло сбилось куда-то в ноги. В голове — вата, перед глазами — незнакомые стены. Он помнил только обрывки: ночь, слёзы, её руки. Где Женя? Сердце забилось быстрее, он уже собирался вскочить, но тут девушка появилась перед кроватью. Поставила на тумбочку тарелку и опустилась на край.       — Ты как? — тихо спросила она.       — Жень, прости...       Она замотала головой и мягко перебила:       — Ни в коем случае не извиняйся за свои чувства. Слышишь? Ты имеешь право на них.       Внутри него всё смешалось: стыд, благодарность, боль, нежность. Женя была такой спокойной и, самое главное, рядом. И от этого было ещё страшнее — потому что он не заслуживал.       — Я вчера налёг на тебя, — пробормотал он. — Как тряпка.       — Ты не тряпка, — она покачала головой. — Ты человек, которому было плохо. И я рада, что ты пришёл.       — Я не должен был...       — Должен. И точка.       Она протянула тарелку. Яичница, ветчина, овощи, хлеб — то, что входило в их утренний рацион, когда они (почти) жили вместе. Илья долго не отрывал взгляда от неё, пока Женя смущённо заулыбалась:       — Обязательно поешь, хоть чуть-чуть.       Илья собирался встать, но она остановила его:       — Оставайся, сколько нужно. Мне надо выйти на тренировку, но номер в твоём распоряжении. Я вернусь, как только смогу. И... — она помедлила у двери, — я буду рядом столько, сколько нужно.       Дверь закрылась. Он остался один.       Всё время утренней тренировки Илья просидел на кровати, глядя в стену, и прокручивал в голове произошедшее. Всё, что случилось вчера. Всё, что случилось за последние годы. Всё, что случилось между ними. Мысли текли бессвязными обрывками.       Ты упал. Ты не просто упал — ты развалился на глазах у всего мира. Ты, Илья Малинин, чемпион, гений, легенда, — растёкся по льду, как лужа. И всё, что ты строил, рухнуло за четыре минуты. Четыре чёртовых минуты. А она сидела на трибунах в всё видела. Но она удержала тебя. Почему? После всего, что ты ей сделал? После всех этих "не надо", "мы не вместе", "мои чувства уже не те". Она всё равно была рядом. Она говорила "Илюша". Так тебя только мама зовёт. А ты лежал у неё на груди и выл, как последний...       Нет. Стоп. Не смей. Она сама сказала — не извиняйся. Но как не извиняться, если ты чувствуешь себя виноватым во всём? В том, что не понял её тогда, в семнадцать. В том, что смеялся над её страхами. В том, что не был рядом, когда ей было нужно. А теперь — вот. Она всегда рядом, когда тебе плохо. А ты? Ты бы смог так? Бросить всё и прийти? Не зная, прогонят или нет? Она смогла. И, мало того, сказала, что будет рядом. И ты ей веришь. Веришь, несмотря ни на что. Потому что она — единственная, кто не бросил. Единственная, кто видит тебя настоящего. И тебе страшно, что она снова уйдёт, что ты снова всё испортишь.       Но пока она здесь — я дышу. Пока она здесь — я жив. Она — моё "жив". И я не имею права это потерять. Не после всего.       Он взял тарелку и начал есть. Медленно, без аппетита, но понимая, что должен. Ради неё в первую очередь, потом ради себя. И ради того, чтобы однажды снова выйти на лёд.

***

      Тренировка шла очень тяжело, а Женя была не здесь. Она отрабатывала короткую программу, повторяла связки, крутила вращения, но мысли раз за разом возвращались к номеру отеля, где остался Илья. Как он там? Поел? Не сорвался ли снова? Ей хотелось бросить всё и рвануть к нему, но Арутюнян и так смотрел на неё с подозрением, а пропускать тренировку перед личным турниром было бы слишком. Она очень переживала. Не за себя — за него. За то, что он остался один со своей болью.       На льду Соловьёва пересеклась с Самоделкиной. Та выглядела задумчивой, будто тоже не спала.       — Как он? — спросила Софа, поравнявшись с ней.       Женя открыла рот, но Софа опередила:       — Только не надо отговорок. Я знаю, что вы сто процентов были вместе.       Женя посмотрела на неё виновато и начала:       — Соф, прости. Я должна была...       — Ты что? — Софа удивлённо взмахнула руками.       — Мне неловко перед тобой. Я так много говорила об Илье, а ты, наверное... — она помедлила, отводя взгляд. — Ну, я понимаю, он тебе возможно нравится, и…       Тут же Софа впервые за день заливисто расхохоталась, чуть не упав на лёд. Она держалась за живот, а слёзы брызнули из глаз.       — Как ты вообще пришла к такому умозаключению?!       — Ну, у тебя всегда была странная реакция на нас с ним...       — Ты на тренировке падала, что ли? — выдавила девушка сквозь смех. — Жень, ну какой Малинин? Да вы с ним как школьники так отчаянно прячете чувства, что в курсе все вокруг, кроме вас самих.       Женя моргнула.       — В смысле... все?       — Все! — Софа наконец отсмеялась и вытерла глаза. — Да я бы скорее с его отцом завела роман, чем с этим мальчиком-одуванчиком.       — Это ты сейчас про Илью так? — Женя хохотнула вместе с подругой, взяв на заметку новое русское выражение.       — А про кого же? Он милый и всё такое, в прямом смысле похож на одуванчик, но слишком... Илья.       Остаток времени на льду они смеялись уже вместе. Женя почувствовала, как отпускает, лишь на время, но пусть так. Голова требовала экстренного отвлечения, а рядом с Самоделкиной это прекрасно прлучалось.       После тренировки она быстро переоделась и поспешила к Илье. В груди всё сжималось от нетерпения. Женя шла по коридору почти бегом, не замечая ни людей, ни камер, ни суеты вокруг. Журналистам сегодня было особенно интересно узнать реакцию товарищей по команде Малинина, но девушка, сама себе удивляясь, отказывала абсолютно всем. Ей нужно было убедиться, что с ним всё в порядке, и это было единственное, что имело значение.       — Илья?       Дверь скрипнула.       — Илюша?       Пока Женя была на тренировке, Илья не находил себе места. Он съел завтрак — почти через силу, но заставил себя, потому что она просила. Аппетита и сил не было, зато в голове — шторм. Потом долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкое ощущение вчерашнего позора. Оделся, сел на край кровати и просто смотрел в окно. Город за стеклом жил своей жизнью, а он сидел в чужом номере и боялся пошевелиться. Слишком страшно возвращаться на публику, а здесь, в этих четырёх стенах, было куда безопаснее.       Когда дверь открылась, он поднял глаза, и сердце пропустило удар. Женя, раскрасневшаяся после тренировки, с влажными волосами, собранными в хвост, присела рядом и заглянула в лицо.       — Как ты? — спросила тихо.       — Ты невероятно красивая, — вырвалось у него.       Женя моргнула и невольно улыбнулась:       — Кажется, тебя где-то переклинило.       — Нет. Просто я смотрю на тебя и думаю, как мог так долго жить без этого.       Она вздохнула и взяла его за руки.       — Илья, тебе нужно прожить эту боль. Всю, что сейчас в твоей голове, и не путать её с чувствами. Сейчас у тебя всё смешалось.       Он прикрыл глаза и сжал её ладони.       — Жень, я никогда не сомневался, что люблю тебя. Ни тогда, ни сейчас. Это не боль. Это единственное, что я знаю наверняка.       И тогда что-то внутри неё щёлкнуло. Она вдруг отчётливо увидела, что всё её «нельзя», «так правильно», «мы не должны» — это не больше, чем эгоизм. Она ни разу не прислушалась к нему. Ни разу не поверила, что то, что он чувствует, — искренне. Женя строила стены, а он всё это время стоял под ними с открытым сердцем. Почему она просто не может поверить?       Неожиданно для себя, переполненная целой гаммой чувств, Женя подалась вперёд и легко поцеловала его в уголок губ. Отстранилась на пару сантиметров и прошептала:       — Прости меня. Я была неправа. Илья, я люблю тебя. Люблю так сильно, что мне было проще отрицать это, чем признать.       Илья смотрел на неё, не дыша, а потом сам потянулся к ней, и поцелуй получился нежный, чувственный, как будто они впервые узнавали друг друга заново. Он целовал её медленно, бережно, с хрупкой осторожностью, которая появляется только тогда, когда боишься, что счастье может рассыпаться от одного неверного движения.       Когда они наконец оторвались друг от друга, Илья прошептал:       — С днём всех влюблённых, любимая.       Женя замерла, потом охнула:       — Точно! Четырнадцатое февраля, — она рассмеялась и уткнулась лбом в его лоб. — С днём всех влюблённых, Илюш.       — Я ничего тебе не подготовил, — признался он, обнимая её крепче. — Но обещаю исправить это дома.       — Если ты согласишься стать моим парнем, это будет лучший подарок.       Илья отстранился, заглянул ей в глаза, а потом отрицательно покачал головой:       — Нет. Так не пойдёт, — он взял её лицо в ладони. — Евгения Соловьёва, окажи мне честь и стань моей девушкой.       Невозможно было сдержать улыбку в этот момент. Почему нельзя было вот так сразу? Почему нужно было убивать друг друга?       — Да. Конечно, да.       В поцелуе, первом поцелуе в отношениях, было всё: прощение, обещание, надежда, любовь. Огромная, как океан, и простая, как дыхание. Они сидели на краю кровати в номере олимпийской деревни, посреди шумного Милана, и держались друг за друга, как двое, которые наконец вернулись домой.

***

      Илья сидел на трибунах рядом с Эмилией Зингас, танцоршей из их сборной, и Донованом Карильо, старым знакомым из Мексики. Он чувствовал безумное давление вокруг себя, словно каждый встречный смотрел на него. Казалось, что даже стены арены знают о его провале. Весь день, с момента выхода в свет, Илья пытался максимально прикрыть лицо капюшоном и не смотреть никому в глаза.       — ...ну, смотри, — донесся до него голос Донована, который, видимо, уже несколько минут что-то объяснял. — У Накаи сильная связка, но если она не соберётся на акселе, её легко догонят.       — А мне кажется, всё решат вращения, — Эмилия качала ногой в такт музыке, звучавшей со льда. — У наших они бешеные. Если Женя удержит прыжки, у неё все шансы на первое. Ты как думаешь, Илья?       — А? — он очнулся. — Да. Конечно.       Эмилия и Донован переглянулись, но ничего не сказали.       Пока шли начальные разминки, Илья провалился в себя. Последние дни он свыкался с новой реальностью. Глобально ничего не изменилось: он всё ещё был здесь, в олимпийской деревне, всё ещё носил форму сборной, всё ещё выходил на лёд, но больше для поддержания общей формы. Однако всё вокруг по щелчку пальцев стало чужим. Он больше не чувствовал себя чемпионом или лидером. Каждый шаг давался с трудом, каждое слово — через силу. Он ловил на себе сочувствующие, изучающие, даже осуждающие взгляды — и не знал, куда от них деться. Мир, который ещё вчера был его сценой, стал его клеткой. И он только учился дышать в ней заново.       Но вот на последней разминке вышла Женя. И настроение наконец-то изменилось.       Девушка выехала на лёд: собранная, лёгкая, в своём чёрном платье с серебром. Трибуны приветствовали её гулом. Илья выпрямился, забыв про внимание из вне. Она проехала перебежками круг, разогрелась, а потом сходу чисто прыгнула тройной аксель. Илья зааплодировал, не сдерживаясь. Эмилия покосилась на него и улыбнулась.       А Женя... Женя была собрана и спокойна. После всего, что случилось на этих играх, она поняла одну важную вещь: всё это — иллюзия большого мира. Трибуны, камеры, флаги, заголовки — это лишь картинка. Если она будет думать о том, что подумают другие, — проиграет.       Не так она хотела прожить свою жизнь.       С самого начала программы, случилось то, чего, кажется, боялись все, кроме её самой — Женя упала с акселя, успешно приземлив его до этого на тренировке. И что стало тому причиной? Да неважно.       Зал ахнул, но девушка тут же включила голову. Падение — это не конец. Она знала, что делать. Вместо запланированного каскада лутц-тулуп она прыгнула лутц-риттбергер. Достаточно рискованное решение, так как в изначальном контенте тот не стоял, и всё это время она его не напрыгивала. Но это сработало. Она докрутила, выехала, и остаток программы прошёл идеально.       Даже в финальной позе она всё ещё держала себя в руках. На поклоне подняла глаза и нашла Илью, который аплодировал ей, стоя. Ей стало гораздо легче.       Уже выходя из кисс-энд-край, получив свои баллы, она услышала голос Арутюняна:       — Ты как?       — Будто смотрю на себя со стороны, — честно призналась она.       — Это нормально. Ты мастерски перестроила программу, не каждая бы сообразила. Птичка, продержись ещё два дня, и будем отдыхать.       Глядя в спину своему тренеру, Женя хотела что-то сказать, то, что давно вертелось на языке. Но передумала. Только посмотрела ему вслед.

***

Илья: «Мне прийти?»

Женя:

«Всё хорошо. Мне нужно побыть одной».

Илья: «Только не ври, что не плачешь. Тридцать секунд — я буду у тебя».

Женя:

«Илюш, всё хорошо. Я действительно не плачу. Просто отдыхаю. Сейчас буду звонить родителям и сразу лягу спать».

Илья: «Можно я хотя бы на пять минут забегу? Перед сном…»

Женя:

«Нужно».

      Женя отложила телефон и осталась лежать в тишине. Экран погас, но перед глазами всё ещё стояли строки их переписки с Ильёй. Короткие, тёплые, полные нежности, которую они наконец перестали прятать. Она улыбалась, но где-то глубоко внутри, под этой улыбкой, зрело что-то важное. То, что она слишком долго откладывала.       За очень долгое время, копаясь в собственных мыслях, она поняла, чего хочет в жизни.       Она устала. Устала от соревнований, от вечного напряжения, от жизни на чемоданах и в самолётах, от расписания, в котором нет места простым вещам. Ей хотелось размеренности, спокойствия, уверенности в завтрашнем дне. Хотелось просыпаться без будильника, завтракать без страха, что через час тренировка, а через месяц — старт. Хотелось просто жить.       Однако Женя не могла без фигурного катания. Это было частью её — как руки, как сердце. Но и с ним ей было тяжело. И она наконец призналась себе в этом. Спорт — её любовь, но не её покой. Он дал ей всё: славу, цель, семью, Илью. Но он же и забрал слишком многое: детство, нервы, здоровье, веру в себя.       Если для Ильи такие условия — вечный мотиватор, то для неё — медленное выгорание. Он питается адреналином, борьбой, риском, а она мечтает о тишине. О том, чтобы однажды выйти на лёд не ради оценки, а ради себя, чтобы кататься, потому что хочется, а не потому что надо. И, возможно, однажды — не кататься вовсе. И это не будет поражением — это будет её собственный выбор.       Можно любить что-то и всё равно отпустить. Можно быть благодарной и при этом устать. И то, что она сейчас чувствует, — не слабость. Это честность. Первая по-настоящему взрослая честность за долгое время.       Она перевернулась на бок и закрыла глаза. Впервые за много дней ей было спокойно, хотя сегодня были короткие программы. И после этого было бы здорово рефлексировать насчёт того, как быть дальше, но это казалось таким ненужным. Ничего ещё не решено, но в душе было так спокойно. Потому что она наконец перестала убегать от себя, и это было самое большое облегчение.

***

      Арена дышала общим гнетущим волнением. Она не просто была полна — она жила. Тысячи людей со всех концов света, с флагами, плакатами, слезами на глазах. Воздух гудел от ожидания, и казалось, что даже лёд дрожит. Это был не просто финал женского одиночного катания. Это был момент, ради которого все эти люди прошли через годы ожиданий.       Женя вышла на лёд, и зал взревел. Не просто поприветствовал — взорвался. Её имя раздавалось со всех трибун, и девушка на секунду остановилась, впитывая этот шум. Её путь был долгим, и вот он подходит к концу.       С её курткой и чехлами в руках стоял Арутюнян, не скрывая скупую мужскую слезу. Сердце больно разрывалось, одновременно заполненное до краёв уважением и гордостью за свою воспитанницу. Если бы он только знал, как красиво она решила распрощаться со спортом, — никогда бы в жизни не выпустил бы её на лёд. Ему хотелось задержать этот момент её величия и продлить как можно дольше. Но это было взрослое решение взрослого человека.       — Рафаэль Владимирович, спасибо вам за всё. Сегодня я завершу свою спортивную карьеру, — больше она ничего не сказала, не дожидаясь ответа, оттолкнулась и выехала в центр катка.       Женя встала в начальную позу, закрыв глаза. Выдохнула так, будто выпускала из себя всё: страхи, сомнения, чужие ожидания, прошлое. Когда музыка зазвучала, она наконец достигла лёгкости в теле, и толкнулась вперёд.       Она скользила, как по воде, заставляя зал перестать дышать. И вот — четверной риттбергер. Чистый, мощный, с глубоким выездом. Она не позволила себе даже улыбнуться. Дальше.       В середине программы случилось то, что в последствии будут называть «гениальное решение человека, всё для себя решившего» — намеренно зашла на тройной сальхов. Не потому что не могла четверной. Потому что сегодня ей нужна была не жертва, а чистота. Она хотела уйти с этого льда с гордо поднятой головой, так что прыгала то, что точно могла сделать идеально.       Каскады, вращения, дорожка — всё шло как по учебнику, словно она исповедовалась миру о своей жизни. Каждым движением рассказывала свою историю. О падениях и взлётах, о боли, которая сделала её сильнее, о любви, которая спасла её, и о прощении, которое она наконец подарила сама себе.       Финальная поза. Женя упала на колени, не в силах больше держать себя. Слёзы горечи текли по щекам. Сквозь полупрозрачную ткань перчатки она видела бледный шрам на ладони. Ровно четыре года назад она была в такой же ситуации. Только тогда — сломанная, раздавленная. А теперь — свободная.       Поклонившись зрителям, поднялась, и медленно поехала к бортику. Перед тем как сойти со льда, в последний раз окинула арену взглядом: огни, трибуны, слёзы, аплодисменты. Всё это останется с ней навсегда. Но пришло время отпустить.       Одним шагом завершилась целая глава её жизни. Женя сходила со льда уже не как действующая фигуристка, а как человек, который наконец-то свободен.       Долгие, тёплые и такие нужные объятия Рафаэля Владимировича подарили успокоение. Больше не будет слёз и переживаний, она отпустит и его. Этот человек сделал для неё едва ли не больше, чем все вокруг вместе взятые. Хотелось положить весь мир перед ним в качестве благодарности, но пока хватит и медали олимпийских игр.       Каори Сакамото выходила на лёд последней. И все, кто был на арене, знали: это её прощание. Её последняя олимпийская произвольная. Зал затих ещё до того, как зазвучала музыка, — так затихают, когда провожают великих. Женя сидела в кресле лидера с прямой спиной и сжимала в руках свою плюшевую игрушку-салфетницу. Она нервно смотрела на лёд не отрываясь от грациозной фигурки японки.       Каори каталась так, как умела только она. Плавно, глубоко, со скольжением, которое являлось знаком качества их сборной. В её катании не было ни одного лишнего жеста, ни одной фальшивой ноты. Это было не выступление — это было благодарственное письмо всей своей долгой, честной, безупречной карьере.       Женя прониклась. Она понимала, как много эта девушка сделала для их спорта. Столько лет тянуть его на своих плечах, быть на виду, выдерживать давление — это заслуживало награды. Каори должна была уйти красиво. Прямо сейчас, на глазах у всего мира.       Когда японка закончила, зал встал. Аплодисменты не смолкали несколько минут. Женя смотрела на неё и не чувствовала ни зависти, ни обиды. Только уважение и тихую грусть.       Всего через несколько минут Женя увидела, как её фамилия опустилась на вторую строчку. Ну не могла она выиграть с такой ошибкой в короткой. Сакамото обошла её меньше, чем на два балла. Всё справедливо.       Сделай она сейчас четверной сальхов — выиграла бы без вопросов. Но сделала бы? А если нет — осталась бы довольна собой? Ничего уже не изменить.       Евгения Соловьёва — серебряный призёр Олимпийских игр 2026.