38. «Дежавю»

      Если бы ещё год назад кто-то сказал ей, что рабочий день будет начинаться в шесть утра с того, что ты открываешь глаза, минуту смотришь в потолок, осознавая, где ты вообще находишься, она бы рассмеялась. Будильник разрывает тишину, и Софа, даже не открывая глаз, нащупывает его на тумбочке и отключает. В комнате ещё темно, но за окном уже медленно расплывается рассвет. Она потягивается, собирается с мыслями, а потом заставляет себя подняться.       Утренняя рутина давно отработана до автоматизма, не давая едва собранному карточному домику рассыпаться: душ, лёгкий завтрак, сбор сумки. Всё на месте.       Самоделкина никогда не отличалась особой организованностью и пунктуальностью. Однако переезд глобально изменил абсолютно всё, что до этого казалось стабильным. Теперь рядом не было мамы, благодаря которой можно было открыть шкаф и взять оттуда уже чистую и выглаженную одежду, и папы, который срывался с места, чтобы подвести дочь на утреннюю тренировку, когда та в очередной раз проспала. Всё это отпало по щелчку пальцев, стоило ей только сойти с самолёта, который приземлился в Америке.       На выходе из квартиры её встречает холодный утренний воздух, совсем не такой, как дома, но уже ставший привычным. Как будто не освежающий, а наоборот — умиротворяющий. Софа села в машину и выехала на пустую дорогу. Вокруг просыпаются люди, небо медленно светлеет, и в этом она смогла найти неожиданно комфорт, который стал привычным. Уж слишком часто она стала ловить себя на мысли, что больше не чувствует себя чужой здесь.       А ведь было время, когда всё казалось невозможным.       Больше года назад Софа приняла решение, которое перевернуло её жизнь. Тогда, в Москве, она окончательно поняла: продолжать так дальше нельзя. Она не видела своего будущего в фигурном катании, но и отказаться от него не могла. Это было дело всей её жизни. Лёд был единственным местом, где она чувствовала себя по-настоящему собой. И всё же всё вокруг душило: бесконечные ожидания, конкуренция, которая выматывала, ощущение, что она топчется на месте и никак не может пробиться туда, куда так стремилась.       Родители поддержали её, что было самым важным. Они не стали отговаривать, не навязывали своё мнение, просто сказали ей всё тщательно обдумать и озвучить им решение. Две недели слёз спустя, совершенно измотанная морально, шестнадцатилетняя спортсменка осмелилась на шаг, который влёк за собой кардинальные жизненные перемены.       Материнские корни позволяли ей получить новое спортивное гражданство, а соответственно — сменить федерацию. Месяцы в Астане, бесконечные очереди, собеседования, ожидания и бумажная волокита. Она жила на чемоданах, почти не выходила на лёд и сходила с ума от неопределённости. Но когда бюрократия наконец была улажена, а комьюнити фигурного катания потрясла новость о переходе Самоделкиной под флаг Казахстана, она впервые за долгое время выдохнула. Теперь у неё был шанс.       Отдельной проблемой стали поиски тренера. Девушка металась, консультировалась, пробовала, но нигде не чувствовала себя на месте. Кто-то не подходил по методике, кто-то откровенно смотрел на неё как на чужую и сам отказывался брать, а кто-то просто не верил. И тогда, спустя долгое время скитаний, она решилась на то, что раньше даже на ум не приходило — подалась под крыло Рафаэля Арутюняна.       В те времена Софа не была знакома лично с Женей, но знала, что та тренируется именно у него. И это добавляло уверенности: если у этого тренера растят таких, как Женя, значит, значит он видит в людях что-то важное. Уже сильно после, подружившись с американкой на свадьбе Саши (это действительно стало просто взрывом мозга для неё), ещё раз убедилась, что делает всё правильно и хочет иметь такого человека в своём окружении. Переход влёк за собой переезд в Америку — мысль, которая поначалу казалась нереальной и пугающей. Но уже через месяц Софа стояла на пороге его катка, ожидая свой первый просмотр у потенциального тренера.       Всё было совершенно не таким, к чему она привыкла. Другой климат, другая организация, другой язык — даже лёд под ногами скользил иначе. Но вместо страха она чувствовала только одно: радость. Радость от осознания, что она наконец-то движется. Что перемены, которых она так боялась, оказались не концом, а началом. Софа не знала, что ждёт её впереди, но готова была работать, так, как никогда раньше.       Сегодня Самоделкина приехала на каток заранее — за полчаса до начала общей разминки. Она любила это время за пустые коридоры, тишину и возможность спокойно подготовиться. Приведя себя в порядок, она села на скамейку в раздевалке, сделала растяжку, заплела волосы в тугой пучок, подкручивая передние пряди в жгутики. Даже потратила пару минут на макияж! О русских здесь часто ходил стереотип, что девушка из России в любое время суток при параде. Софа ощущала, как Америка постепенно берёт над ней верх, позволяя забить на внешний вид, но сдаваться так быстро она не собиралась. Нанеся слой туши и поправив брови, она осталась довольна отражением. Затем взяла коньки и отправилась на заточку.       Это дело она ой как не любила. Никогда не знаешь, как самочувствие на льду изменится на этот раз — то скользишь слишком резко, то, наоборот, цепляешься за каждый миллиметр, но что поделать. Иногда вообще приходилось десять минут стоять у бортика, целенаправленно затупляя лезвия.       Проходя мимо поворота к запасному выходу, Софа вдруг услышала приглушённые голоса и намеренно замедлила шаг. Сначала подумала — показалось. Но звук повторился: тихий смех, затем что-то неразборчивое, потом долгая пауза. Она осторожно выглянула из-за угла и замерла.       В укромном закутке у окна стояли Женя и Илья. Он прижимал её к стене, одна рука на её талии, вторая — на затылке. Они тихо разговаривали между поцелуями, но в пустом коридоре каждое слово отдавалось эхом.       — Ты невыносим, — шептала Женя, но в голосе не было ни капли злости.       — Зато честный, — отвечал Илья и снова целовал её.       — Тебя кто-нибудь видел?       — Нет. Я проверил.       — А если...       — Если что? — он усмехнулся, отстранившись на сантиметр. — Ты сама меня сюда позвала.       — Я? Да ты первый начал!       — Может и так…       Софа распахнула глаза. Рот приоткрылся сам собой, она втянула шею и прижалась к стене, стараясь не дышать. Ну не могла она пройти мимо! Ещё вчера она стала свидетелем такой ругани прямо на льду, что, казалось, одному из них проще было переехать в соседний штат. А сейчас? Сейчас они тут... Милуются, как подростки! И при этом Женя сердечно уверяла её, что с Ильёй всё давно кончено.       «Да-да, кончено», — мысленно передразнила подругу Софа, сдерживая смех.       До неё долетали обрывки фраз:       — Вечером придёшь ко мне?       — Не знаю. Может, не стоит…       — Жень...       — Что?       — Ты же сама знаешь, что стоит.       Нет, это уже слишком. Софа зажала рот ладонью, чтобы не фыркнуть. Она осторожно, на цыпочках, попятилась назад и, убедившись, что её не заметили, быстро скрылась за поворотом. Сердце колотилось, как после четверного. Она оглянулась по сторонам и, едва сдерживаясь, рассмеялась в кулак.       Вот это да. Ну и денёк начинается. Она обязательно припомнит это Жене. Может, даже сегодня. Новая маленькая победа: она знала то, чего не знал больше никто. По крайней мере, хотелось так думать и считать себя великим детективом.       Пятнадцать минут спустя Женя зашла в раздевалку, устало выдохнула и, заметив Софу, тут же подошла и приветственно обняла её.       — Привет, звезда, — улыбнулась Самоделкина, но улыбка вышла слишком ехидной.       — Привет, — Женя покосилась на неё, начиная расстегивать кофту. — Ты чего такая довольная с утра?       — Просто хорошее настроение.       — Ну-ну, — Женя стянула кофту и потянулась за спортивной формой. — Выспалась, что ли?       — Ага, — в её голосе было столько подтекста, что Женя снова на неё покосилась. — И сны были интересные.       — Например?       — Ну, знаешь... Про людей, которые говорят одно, а делают другое.       Женя замерла, не донеся футболку до головы.       — Ты о чём?       — Ни о чём, — Софа невинно улыбнулась и принялась зашнуровывать коньки.       Женя в очередной раз подозрительно прищурилась, но ничего не сказала. Однако в воздухе повисло что-то неопределённое, от чего ей стало не по себе. Она быстро переоделась, собралась и уже собиралась выйти на лёд, когда Софа вдруг подошла к ней вплотную. Смеясь — нет, почти хохоча, — она провела большим пальцем по её губам, стирая смазанный карандаш для губ.       — Немного вышла за контур, — всё с той же ехидной улыбкой сказала девушка, качнула головой и направилась к выходу.       — Это не то, о чём ты подумала! — крикнула Женя ей вдогонку.       — Потом расскажешь мне, о чём я подумала! — не оборачиваясь, отозвалась Софа и вышла из раздевалки.       На льду уже собралась группа: кто-то делал перебежки, а кто-то разминался у бортика. Девушка поздоровалась со всеми, встала в круг и, следуя указанию тренера, начала разминку. Проезжая мимо Ильи, она заметила, как парень машет ей рукой, и сняла наушники.       — Привет, — бросил он, не отрываясь от своих движений.       — Привет.       — Слушай, Женя сегодня будет? — спросил он как бы невзначай, не поднимая глаз.       Софа усмехнулась про себя. Господи, как же они палятся.       — Тебе виднее, — ответила она, даже не пытаясь скрыть издёвку, и проехала дальше, оставляя Илью с лёгким удивлением на лице.       Ну ничего, пусть детки поиграют, она пока понаблюдает за их поведением. И, может быть, однажды они наконец перестанут делать вид, что между ними ничего нет.

***

      Когда Илья закончил программу, стадион взорвался. Люди вскакивали с мест, кричали, хлопали, свистели. Весь этот восторг, казалось, пробирал до самых костей. На больших экранах арены показывали его лицо: тяжёлое дыхание, сдвинутые брови и взгляд, направленный куда-то сквозь всё и всех. Он будто был не здесь. Будто всё, что происходило вокруг, его не касалось. Только что он выложился так, как не выкладывался никогда, и теперь стоял, не в силах осознать, что всё закончилось.       На кубе судейской системы все элементы один за другим закрывались зелёным, без единой помарки. Семь четверных, сложнейшие каскады, сальто, от которого захватывало дух. Это был прокат, который войдёт в историю не только как рекорд, но и как момент, когда спортсмен вышел за пределы возможного.       На верхней трибуне, вдали от знакомых лиц, стояла Женя. Она прижимала обе ладони к губам и не могла отвести глаз от экрана. Её сердце колотилось как бешеное, а в груди росло распирающее чувство боли. Горечь смешалась с восхищением, покрытую в обёртку невероятной любви. Всё перевернулось, и она забыла, как дышать.       Как же хотелось думать, что это был прокат «я могу», а не «мне больно». Если этим он передал свои эмоции, то Женя была готова сама себе пустить пулю в лоб. Она не знала, как быть дальше. Всё, что случилось между ними за последние дни, месяцы, чёрт с ним, годы!.. Сколько лет можно избивать друг друга? Сколько это может продолжаться? Что они вечно пытаются доказать? Почему нельзя существовать как нормальные люди?       Всё сейчас казалось таким мелким, таким незначительным по сравнению с тем, что он только что выдал. А уж как ей самой выходить на прокат — это было последнее, о чём она думала. Она вообще не могла думать ни о ком и ни о чём, кроме него. Кроме того, что Илья Малинин в данный момент самый сильный фигурист в мире. И она любит его до боли.       — Господи, Илья, — прошептала она, не узнавая собственный голос. — Что ты делаешь со мной?       Женя почувствовала, что больше не может сидеть на трибуне. Эмоции зашкаливали, и ей казалось, что ещё минута — и она разрыдается прямо среди людей. Она поднялась и быстро пошла к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. В груди всё горело, дыхание сбивалось, и единственное, чего она хотела сейчас — это оказаться где-нибудь в тишине.       В коридоре было немноголюдно: зрители ещё сидели на своих местах, переживая увиденное. Женя шла быстро, опустив голову, и уже почти добралась до поворота, как вдруг перед ней возникла невысокая девушка. Совсем юная, с большими синими глазами и диктофоном в руке. Она явно нервничала, но улыбалась.       — Евгения, простите, можно вас на пару минут? — она говорила торопливо, будто боялась, что ей откажут. — Меня зовут Алекса, я из «Ежедневник Фигуриста». Всего несколько вопросов, пожалуйста.       Прямо сейчас она была не в состоянии разговаривать с журналистами, тем более после того, что только что увидела. Но, глядя на эту девочку, наверняка младше неё, с такими искренними, на первый взгляд, намерениями, то ли потому что по имени правильно назвала, — в общем, не смогла.       — Хорошо, — кивнула она. — Только недолго.       Алекса просияла, включила диктофон и поднесла его ближе.       — Только что вы были в числе тех, кто увидел прокат Ильи Малинина вживую. Как ощущения?       Что она почувствовала? Не существует ещё такого слова в тех языках, которые она знает, чтобы правильно выразиться.       — Это было... — Женя выдохнула, подбирая слова. — Я видела много прокатов за свою карьеру. Но то, что сделал Илья сегодня, — это нечто, что выходит за рамки спорта. Это не просто технический максимум, это... — она запнулась и посмотрела куда-то в сторону, словно искала ответ на стене. — Это как будто он перестал быть спортсменом и стал чем-то большим. Он рассказал историю без слов, понимаете? Каждый увидел в ней своё. Я смотрела на него и думала: «Боже, как же сильно нужно чувствовать, чтобы вот так выйти и отдать всё без остатка». Это невозможно повторить. Это можно только прожить.       Её голос дрогнул, и она замолчала, чувствуя, как к горлу подступают слёзы, и, сквозь улыбку, закончила:       — Ну, вы сами видите.       Можно ли считать, что это было как «излить душу»? Если полегчало, то, пожалуй, да.       Но следующий вопрос решил добить.       — А что увидели вы?       Женя будто зависла на загрузке. Этим вопросом можно было задаться на досуге, перед сном, чтобы ещё разок подумать о боли существования на этой планете. Пришлось ограничиться чуть менее философским высказыванием:       — Я увидела, как сильный человек может пройти через абсолютно всё.       Алекса выключила диктофон. Несколько секунд она молчала, глядя на Женю с каким-то тёплым выражением, а потом неожиданно произнесла:       — Вы знаете, я давно за вами слежу. И я хочу сказать вам то, что, возможно, вы и так достаточно часто слышите, но лучше повторю. Вы — безумно сильный человек. Вы прошли через столько, сколько многим не выпадает за всю жизнь, и всё равно остаётесь собой. Вы не ломаетесь, даже когда всё против вас. Мне кажется, именно поэтому на вас хочется смотреть. Не из-за прыжков, а из-за этого.       Ложь! Ложь! Ложь!       Сколько раз она ломалась? Ни разу Женя не выдержала ни одного удара судьбы, предпочитая борьбе — слёзы. С неудачей на Олимпиаде она до сих пор искренне пыталась смириться, даже несмотря на золотую медаль в кармане. Пытаясь стать лучше — получила травму, а когда стал вопрос о продолжении карьеры — мялась и продолжает заниматься тем же, лишь оттягивая неизбежное. Это ещё не говоря о том, что проблему с тренерами вообще решили за неё!       А сколько боли она нанесла Илье…       — Спасибо, — прошептала Женя.       — И ещё, — Алекса улыбнулась и чуть понизила голос, — не все журналисты хотят сенсаций. Некоторые просто хотят услышать правду. Берегите себя.       Они кивнули друг другу и разошлись. Женя пошла по коридору, всё ещё прокручивая в голове слова девушки. Они грели изнутри (как бы спорно ни было), ведь человек восхищается ей, пусть даже образом.

***

      — Илья! Простите, можно буквально пару слов? — девушка подняла диктофон, но не включала его, ожидая согласия.       Уж подозрительно он отстранённый, немного взмокший, зато уже с медалью в руках. Казалось, Илья двигался на автомате, кивал, отвечал что-то односложное, пока его не дёрнули за рукав. Он переспросил, будто только что осознал, что перед ним кто-то стоит.       — Что? — его голос прозвучал глухо.       — Всего пару вопросов, пожалуйста. Меня зовут Алекса, я из «Ежедневник Фигуриста». Это быстро.       — Да, давайте, — он выдохнул и устало провёл ладонью по лицу.       Алекса включила диктофон и тут же начала, не теряя времени:       — Во-первых: сегодня вы действительно сотворили историю! У меня нет слов, чтобы описать мое восхищение и признание. Спасибо большое за это. Мы также опросили несколько ваших коллег...       Илья цеплялся, уже даже не за слова — за буквы, как мог. Совсем его мозг не хотел переваривать информацию. Как-то подозрительно тихо в голове, для человека с победой, новым мировым рекордом (и не одним), и в целом, для Ильи Малинина.       — …Евгения Соловьёва назвала ваш прокат чем-то, что выходит за рамки спорта. Сказала, цитирую: «сильный человек может пройти через абсолютно всё», — она чуть помедлила и спросила вдогонку: — А что бы вы могли сказать о её реакции? И о ней самой — как о фигуристке?       Взгляд парня, до этого рассеянный, вдруг стал острее. Он нахмурился и переспросил:       — Что-что? Соловьёва?       — Да, — Алекса невинно кивнула. — Я взяла у неё интервью сразу после вашего проката. Она была очень тронута и достаточно сильно расчувствовалась.       Илья несколько секунд молчал, глядя куда-то поверх её плеча. Он видел Женю на трибуне, но лишь мимолётом. В тот момент всё вокруг так сильно бегало туда-сюда, что она моментально пропала из виду. И вот теперь — эти слова.       — Она... — он сглотнул и снова провёл рукой по лицу, — она тоже отдаёт себя. Может, поэтому мы и... — он осёкся, вздохнул. — …оба «номера один» в нашей сборной, — он усмехнулся, мысленно выдыхая. — Она умеет видеть глубже. Наверное, это её главный дар.       — А личное мнение? — осторожно спросила Алекса. — О её прокатах в этом сезоне?       — Женя будет на пьедестале, — сказал он твёрдо, совершенно без тени сомнения.       — Спасибо, — Алекса выключила диктофон и улыбнулась. — Вы очень ей восхищаетесь.       Илья посмотрел на неё и вдруг понял, что она, кажется, знает больше, чем говорит, но на последнее ничего не ответил. Вместо этого кивнул, пробормотал что-то вежливое и буквально выполз из окружения людей, не оглядываясь.       Алекса проводила его взглядом, полным непонимания. Потом достала телефон и быстро набрала в заметках:       «Про Соловьёву — НИ СЛОВА».

***

      В отеле снова стоял шум. Все перемещались по лобби, обсуждая прошедшие прокаты. Кто-то сидел в ресторане, кто-то отдыхал на диванах, кто-то просто стоял с телефоном, переваривая увиденное. Атмосфера праздника присутствовала, несмотря на то, что соревнования ещё не закончились. Все понимали: этот финал уже вошёл в историю, и впереди — только подтверждение.       Илья буквально влетел в отель, едва сошёл с автобуса. Роман, вышедший следом за ним, окликнул сына, но тот даже не обернулся, лишь коротко махнул рукой. Чемодан он оставил у входа, не заботясь о том, кто его заберёт. Через минуту он уже стоял у знакомой двери и нервно стучал.       — Женя... — он прижался лбом к двери. — Женечка, открой, пожалуйста.       С той стороны послышался шорох, но никто не ответил.       — Я знаю, что ты там. Просто открой, прошу. Я должен тебе сказать.       Прошло несколько секунд, когда наконец замок щёлкнул, и дверь приоткрылась. Илья влетел внутрь, и Женя отступила на шаг, не в силах вымолвить ни слова.       — Я больше не могу так, — начал он, не скрывая дрожи в голосе. — Эти игры, эти ссоры, эти «то вместе, то порознь». Я хочу, чтобы всё было как раньше. Нет, лучше, чем раньше. Хочу просыпаться с тобой, засыпать с тобой, возвращаться домой и знать, что ты там, — он сделал шаг ближе, заглядывая прямо в (душу) глаза. — Я хочу быть с тобой, Жень. Не прятаться по углам, не делать вид, что мы чужие. Я люблю тебя, и, поверь, никогда не хотел причинять тебе боль. Но за все ошибки — прости. За каждый раз. Я не знаю, как правильно, и постоянно учусь на ошибках…       Илья подошёл ещё ближе, коснулся её ладоней и сжал их в своих. Женя не отстранилась.       — Я знаю, что наворотил. Знаю, что иногда вёл себя как идиот, но я искренне готов работать над этим. Над нами. Только скажи — ты всё ещё хочешь быть со мной?       Я люблю тебя.       Женя медленно выдохнула и прикрыла глаза. Она уже приняла решение. Ещё до того, как он постучал в дверь, сразу после, как увидела его прокат, и пришла к выводу, что так больше нельзя. Их отношения — это бесконечные американские горки, которые разрушают обоих. И если они продолжат, то однажды сгорят окончательно.       — Илья, — тихо произнесла девушка, и он замер, будто перед тем, чтобы сорваться с места в карьер. — Мы не уживаемся вместе. Всё, что между нами происходит, — это сплошные проблемы. Мы то ругаемся, то миримся, то делаем вид, что ничего не было. Это нездорово и ломает нас обоих.       — Это не правда, — перебил он, сжимая её руки сильнее. — Да, нам было тяжело, но это потому, что нам не всё равно! Потому что мы оба чувствуем слишком сильно. Это не повод ставить точку.       — А что, если это как раз-таки повод? — она посмотрела ему в глаза взглядом полным усталости, что у него перехватило дыхание. — Мы не должны терзать друг друга. Ты достоин спокойной жизни. И я тоже.       — Я не хочу спокойной жизни! — он продолжал торопливо, с нотками на грани мольбы и истерики. — Я хочу только тебя, даже если это сложно и больно.       Легче не становилось от слова совсем. Женя держала его руки в своих и стояла так близко, что чувствовала его дыхание. Он был таким красивым, таким отчаянным, таким родным. Но она знала: если сейчас уступить, всё повторится. И следующий раз будет ещё больнее, если не убьёт их.       — Илья, — она погладила его пальцы. — Ты справишься. Ты сильный. Ты самый сильный из всех, кого я знаю. Ты сможешь жить дальше.       — Я не хочу без тебя, — его голос окончательно сорвался, и по щекам потекли слёзы.       Женя сама держалась из последних сил. Он осторожно приблизился и невесомо поцеловал её. Она выдохнула и ответила, точно так же нежно и обречённо. Их поцелуй длился всего несколько секунд. Когда Илья отстранился, то прошептал:       — Будь со мной, Жень, пожалуйста... Я не могу без тебя…       Сглатывая очередной тугой ком, пришлось бросить все силы организма, чтобы собрать волю в кулак. Она прижалась лбом к его лбу и погладила по затылку.       — Сможешь, — прошептала девушка. — Я знаю, что сможешь.       — Не хочу...       Тогда Женя решилась на самый отчаянный шаг. Однажды, лет в шестьдесят, она обязательно будет проклинать себя за это, возможно ещё раз пустит слезу. Только сейчас уверенность в том, что так будет лучше, пересилила. Чуть отстранилась, заглянула ему в глаза и произнесла:       — Мне кажется, мои чувства уже не те. Я не чувствую того же, что и ты.       Это был фатальный удар сразу для обоих. Илья опешил, слёзы текли по его щекам, и он не мог произнести ничего, кроме:       — Женя...       — Прости меня, — она сжала его ладони в последний раз. — Спасибо за всё, что было между нами. Я никогда этого не забуду. Поверь, это было прекрасное время, но нам нужно поставить точку.       Илья постоял ещё несколько секунд, глядя на неё, а потом тихо ответил:       — Ты самое лучшее, что есть в моей жизни.       И ушёл.       Как только дверь закрылась, Женя рухнула на колени. Она больше не могла дышать. Слёзы душили её, и она, зажимая рот рукой, тихо завыла, раскачиваясь вперёд-назад.       Думая о том, сколько раз они могли бы быть счастливы, хотелось вырвать себе сердце. Сколько раз он держал её на плаву, даже не подозревая об этом, и сколько раз она чувствовала себя живой рядом с ним. И как теперь всё это исчезает, потому что она сама всё разрушила. Потому что решила, что так будет правильно. Но от этого «правильно» было так больно, что хотелось умереть.       Знала, нет, уверена она была и в том, что Илья — её человек. Но иногда любви недостаточно. Бывают ситуации, когда нужно выбрать: гореть вместе или жить порознь. И она выбрала за них обоих, как самый настоящий эгоист. Пусть так. Пусть в этой истории главным злодеем окажется Женя, лишь бы у него всё сложилось. Теперь оставалось только научиться с этим жить.       Илья ввалился в свой номер, даже не зажигая свет. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и он, не разбирая дороги, прошёл к кровати и рухнул на неё лицом вниз. Тело казалось полностью выпотрошенным. Он лежал, не двигаясь, уткнувшись в подушку, и слушал, как в висках стучит кровь. В горле стоял ком, но слёз уже не было — только пустота.       Почти следом за ним дверь тихо открылась, и в номер вошёл Роман. Он не постучал — сразу вошёл, уже зная, что его ждёт. Постоял у порога, глядя на сына, подошёл, поставил бутылку воды на тумбочку, сел на край кровати, уперся локтями в колени и замер.       Илья молчал, а Роман не спрашивал. Он просто был рядом, так, как умел. Это было то самое родительское присутствие, которое не лечит, но держит. Которое не спасает, но не даёт упасть окончательно. Илья чувствовал его спиной, от этого было одновременно легче и ещё больнее. Легче — потому что он не один. Больнее — потому что отец всё понимал. Понимал, что его сын только что потерял человека, которого любил больше всего на свете, и что с этим ничего нельзя сделать.       — Я не знаю, как её разлюбить, — прошептал Илья в подушку.       Отец только чуть сгорбился, опустив голову ниже. Они сидели так долго, и ни медаль, ни успех, ни-че-го из этого и близко не стояли рядом с тем, что творилось на душе. Всё дошло до такой степени, что, по ощущениям, он был готов подписать сделку с дьяволом и отдать ему абсолютно всё, лишь бы ничего не чувствовать.       Илья вновь уткнулся в подушку, и оставшиеся слёзы наконец пришли с новой силой. Роман всё также сидел рядом, пока сын не задышал ровнее. Потом поднялся, поправил одеяло, которое сбилось в ногах, и вышел так же тихо, как вошёл.

***

      Олимпийский сезон стремительно катился к своему пику, и воздух вокруг сборной был наэлектризован до предела. Последние недели перед главным стартом четырёхлетия превратились в бесконечную череду прокатов, тестов, собраний и финальных подготовок. Каждый из спортсменов справлялся с этим напряжением по-своему: кто-то уходил в себя, кто-то, наоборот, шутил без остановки, а кто-то не спал ночами, прокручивая программы в голове. Общее волнение висело в воздухе, как огромный булыжник, грозящий свалиться и придавить кого-то.       Из женщин в олимпийскую сборную отобрались трое: Женя, Эмбер Гленн и совсем юная Изабо Левито. Несмотря на разницу в возрасте — Эмбер уже было двадцать шесть, а Изабо только исполнилось восемнадцать, — девушки быстро нашли общий язык. Они поддерживали друг друга, делились мелочами, вместе смеялись над нелепостями олимпийской суеты. Но больше всего времени Соловьёва проводила с Софой Самоделкиной. И именно Софа стала её спасением.       После того разговора с Ильёй Женя провалилась в такую хандру, какой не знала даже после перелома. Она просыпалась — и не хотела просыпаться. Выходила на лёд — и не чувствовала льда. Возвращалась домой — и сидела в темноте, уставившись в стену. Однажды отчаяние дошло до того, что в один из вечеров она всерьёз задумалась о том, чтобы обрезать волосы. Просто взять ножницы и отрезать всё, что росло годами. Ей казалось, что так станет легче, хоть как-то.       Софа ворвалась в её жизнь, как ураган, вместе с тем забрав все ножницы из её квартиры. Приходила с пакетами еды, готовила ужины, включала свет, открывала шторы, ставила музыку. Заявила, что если Женя ещё раз заикнётся о том, чтобы постричься налысо (речи о каре не шло, всё или ничего), она свяжет ей руки, но уже в воспитательных целях. Женя тогда впервые за долгое время рассмеялась. Сквозь слёзы, но всё же.       Подруга вытягивала её не словами, не нравоучениями, а лишь своим присутствием. Она просто была рядом, смотрела с ней фильмы, таскала на прогулки, заставляла есть, смеяться, жить. И потихоньку, шаг за шагом, Женя начала возвращаться. Не сразу, само собой, однако после Нового года лёд снова стал твёрдым под её ногами.       А тем временем до Олимпийских игр оставался месяц. И Женя, сама того не желая, оказалась в центре мирового фанатского раскола. Одни кричали, что она — главная претендентка на золото. Другие уверяли, что Каори Сакамото заслуживает этой медали, как никто другой. В этом противостоянии было зерно непредсказуемости: Женя была одной из четырёх девушек, кто вёз на Олимпиаду ультра-си — то, чего не было у Каори. Но японка каталась с такой стабильностью и таким качеством скольжения, что её сравнивали с Каролиной Костнер. Женя брала силой, Каори — грацией. И любая ошибка могла стоить всего.       «Ультра-си против опыта — битва поколений в женском одиночном».       «Стабильность или риск: что важнее в Милане?»       «Эксперты разделились: одни ставят на Соловьёву, другие — на Сакамото».       — Чего поделываешь?       Софа плюхнулась рядом с Женей на диван и беззастенчиво заглянула в экран её телефона. Женя не успела свернуть вкладку, и Софа, прищурившись, прочитала заголовок.       — Ага, — Софа выхватила у неё телефон. — Вот что. Дуришь себе голову.       — Отдай, — Женя цыкнула и закатила глаза. — Я просто читала.       — Читала она, — передразнила Софа, пряча телефон за спину. — Это не чтение, а самоистязание. У тебя скоро старт, а ты в интернете соревнуешься с фанатами.       — Я не соревнуюсь, — Женя потянулась за телефоном, но Софа отстранилась.       — Ага, конечно. Лучше вон жуй свой магний, — она кивнула на банан в руке девушки, про который та успела забыть, погрузившись в чтение.       — Ты мне ещё лекцию прочитай, — фыркнула Женя, но всё-таки откусила фрукт и протянула подруге.       Софа, не задумываясь, укусила почти до самого конца, да так, что Женя поперхнулась и закашлялась.       — Вот это да, — она уставилась на неё с искренним недоумением.       Софа прожевала, гордо улыбнулась и ответила:       — Видала, как могу?       — Талант не пропьёшь, — выдавила Женя сквозь смех.       Подруга хлопнула её по плечу и развалилась на диване:       — Мы с тобой вообще та ещё парочка.       Женя регулярно припоминала Софе, чем для той закончилась свадьба Саши, и каждый раз это было забавно до слёз. Та не обижалась, только делала вид, что возмущается, а потом сама смеялась громче всех.       — Ладно, — она наконец вернула телефон. — Но если я ещё раз увижу, что ты читаешь эти бредни, — пеняй на себя.       В другом конце коридора прошёл Илья. Казалось, он их не заметил. Только, к несчастью для Самоделкиной и всех её усилий, Женя в один миг изменилась в лице: смех оборвался, взгляд потух, и она ушла в себя, как будто кто-то вновь выключил в ней свет.       Резкая боль моментально отрезвила, потому что Софа успела среагировать. Больно ущипнула её за руку, да так, что Женя ойкнула и уставилась на подругу.       — Соловьёва, на лёд! — скомандовала она тоном, не терпящим возражений, и, схватив Женю за руку, потащила её прочь по коридору.       А Илья-то ещё как заметил. Более того, сначала он даже не увидел их — услышал её смех, который узнал бы из тысячи, и оперативно изменил маршрут, чтобы невзначай попасть в поле зрения. Он не собирался подходить, просто хотел быть замеченным.       Так уж вышло, что Илья приходил в себя вплоть до самого закрытия серии Гран-при. Это было мучительно медленное восстановление, хуже любой физической травмы. По утрам он просыпался с ощущением, что в груди дыра, и засыпал с тем же. Он даже не смог смотреть её прокат в финале и узнал о её золоте из итоговой таблицы, когда всё уже закончилось. Стоял, глядя на экран, и сжимал челюсти, прижимая чувства так глубоко, как только мог. Но при этом искренне радовался за неё, зная, что Женя заслужила.       Уже по возвращении домой уязвлённая гордость взяла верх, и начался новый этап. Этап, который он про себя называл «я тебя не трогаю, но покоя не дам». Он старался быть максимально на виду — на катке, в разговорах, в коридорах. Мозолил глаза не со зла и не из мести, а потому что боялся. Боялся, что если исчезнет из её жизни насовсем, то исчезнет и сам. Что если она перестанет его видеть, то забудет. А если забудет — то всё, конец. Поэтому появлялся там, где была она. Иногда случайно, но чаще — нет.       И признаться, это работало. Илья не подходил и не разговаривал. Просто был где-то поблизости, ловил её взгляд и тут же отводил глаза. Делал вид, что занят, что ему всё равно, что он живёт своей жизнью, пока внутри всё разрывалось от одного её присутствия. И в то же время только это присутствие и держало его на плаву. Замкнутый круг. Как же он ненавидел себя за эту слабость, но ничего не (хотел) мог с собой поделать.       Тем временем появились и первые разногласия. И с кем бы вы думали? С Арутюняном. Сейчас, когда до Олимпиады оставались считанные недели, Рафаэль Владимирович неожиданно стал главным оппонентом самого Ильи.       Он настаивал до хрипоты: семиквадку везти в Милан не нужно. Пять четверных — уже более чем достаточно. Он не отговаривал Илью от мечты прыгнуть четверной аксель на играх первым, Боже упаси. Он сам когда-то поверил в этого мальчишку, который обещал невозможное, лишь требовал распределить силы равномерно. И у него был опыт, целых два. Два случая, когда чрезмерная вера в собственное всемогущество очень больно хлестала по лицу его подопечных. Арутюнян помнил, как амбиции сжирали спортсменов изнутри, превращая триумф в катастрофу.       Но Илья наотрез отказывался и не собирался ничего упрощать. На его сторону встал отец, и это было самое неожиданное решение. Роман, который ещё год назад спорил с сыном из-за каждого лишнего прыжка, теперь смотрел на него и видел не дерзкого мальчишку, а мужчину, который знает, на что способен. В прошлый раз он уже попытался поберечь его — и чем это кончилось? Сын всё равно сделал по-своему и оказался прав. Теперь же, видя, насколько он действительно силён, Роман решил: сдерживать такой порыв — только хуже.       Спор разгорелся в тренерской, когда за окном уже стемнело. Арутюнян стоял, опираясь на стол, и его голос уже срывался на крик от негодования.       — Ты не робот, Илья! Ты человек! Семь четверных — это самоубийство! Одна ошибка — и всё пойдёт прахом! Ну не готов ты перестроить программу по ходу проката, чуть что случится!       — Я не ошибусь! — Илья вскочил со стула. — Я готов. Я катаю это каждый день!       — На тренировках! А на Олимпиаде будет другое давление, другой лёд, другие нервы! Ты не можешь этого не понимать!       — Я понимаю! Но я не собираюсь убирать контент только потому, что кому-то страшно!       — Дело не в страхе! Дело в расчёте!       — А я верю в себя! — рявкнул Илья. — И если вы не верите — это ваше право. Но я не отступлюсь.       Роман, сидевший в углу, всё это время молчал. Арутюнян перевёл взгляд на него, ища поддержки.       — Рома, ты-то хоть понимаешь, что он творит?       Роман поднял глаза на друга и медленно произнёс:       — Он сильнее всех, кого я знаю. Если он говорит, что готов, — я ему верю.       Арутюнян только развёл руками. Илья, воспользовавшись паузой, схватил свою сумку и, не прощаясь, вышел из тренерской. Дверь громко хлопнула. Внутри всё кипело, пока он шёл по коридору, не разбирая дороги, и чувствовал, как адреналин стучит в висках. Никто не собьёт его с курса, даже те, кто желает ему добра.

***

      Первые дни в Милане слились для Жени в один сплошной калейдоскоп событий. Американская сборная прилетела за неделю до церемонии открытия, и с самого прилёта всё завертелось: пресс-конференции, экскурсии по олимпийской деревне, совместные ужины, примерки официальной формы. Вокруг было много суеты, смеха, лёгкой эйфории — всё, как полагается перед главным стартом. Команда была воодушевлена, но только один человек внутренне не разделял этого веселья.       Женя улыбалась для камер, кивала на встречах, даже шутила с девчонками. Но внутри ощущала давление, даже не от федерации или тренеров, а от самой себя. Это было самое тяжёлое ощущение из всех возможных. Она невольно сравнивала Милан с Пекином. Тот олимпийский опыт, несмотря ни на что, был для неё особенным. Там была компания людей, с которыми она делила страхи и мечты, с которыми смеялась на ступеньках олимпийской деревни и разговаривала по душам по ночам. Здесь, в Милане, всё было иначе. Да, рядом были американские друзья, скорее коллеги, и той расслабленной, дружеской атмосферы не было и в помине. Да и сама Женя, по её собственным ощущениям, стала оголённым нервом. Она не смогла бы сейчас так же смеяться с кем-то допоздна или просто кому-то открыться. Слишком много было внутри.       Здесь же, в преддверии важнейшего старта в цикле, команда стала лицом всей Америки на ближайшие три недели. Их лица мелькали на билбордах, в рекламе, на обложках журналов. Фигуристов звали на интервью, съёмки, фотосессии. Они взаимодействовали со звёздами мировой величины, актёрами, музыкантами, блогерами. Даже Снуп Дога пригласили к сотрудничеству! И Илья, разумеется, с ним подружился. Женя видела их вместе на одном из мероприятий и не могла поверить своим глазам. Это был какой-то сюрреалистический сон. Тяжело было не чувствовать себя героиней чужой сказки, несмотря на лидерскую позицию по женской части.       Иногда ей казалось, что всё это происходит не с ней, что она просто смотрит фильм, пока где-то за кадром остаётся настоящая жизнь. Теперь она была (уже практически) олимпийской чемпионкой, лицом сборной и центром фанатских споров. Но внутри неё всё ещё жила растерянная, уставшая и вечно ищущая покой Женя. И Милан, при всём его блеске, не давал ей этого. Он только усиливал ощущение, что она бежит изо всех сил, а финишная лента всё отдаляется.       Четвёртого февраля Женя проснулась с такой дикой тревогой, что не могла даже сделать нормальный глоток воды. Ком стоял в горле, ладони были влажными, а сердце колотилось так, будто она только что пробежала спринт. И это было лишь начало дня. Обычное утро перед первой официальной тренировкой.       Если бы кто-то сказал ей год назад, насколько ментально тяжело дастся этот олимпийский сезон, она бы ещё трижды подумала, входить в него или нет. Но тогда она искренне горела. Тогда ей казалось, что всё будет по-другому. И даже зная, что Олимпиада — это не только про радость и триумф, но с большего про бесконечную, выматывающую тревогу, которая не отпускает ни на минуту, всё равно хотела.       Её всё время что-то беспокоило. И главное — она не могла понять, что именно. Боязнь упустить золото? Да? Так она отвечала всем, в частности самой себе. Звучало логично, только Женя чувствовала: это лишь верхушка айсберга. Настоящая причина где-то глубже.       Сидя перед зеркалом и собирая причёску для первой официальной тренировки, девушка вся передёрнулась, когда в дверь постучали. И не от испуга, а от того, что любой резкий звук теперь отдавался переполохом в теле. На пороге стоял Арутюнян.       Тренер регулярно наведывался к ней в последние дни, проверял, как она ест, как спит, как дышит даже. Видел её неугомонный невроз и пытался хоть как-то смягчить его. Но сегодня он и сам был подозрительно неспокоен. Женя заметила это сразу.       — Что случилось? — спросила она, отступая, чтобы впустить его.       Мужчина прошёл, остановился у окна и провёл рукой по лбу. Потом повернулся к ней и осторожно, как будто извиняющимся тоном произнёс:       — Птичка... скатаешь короткую в команде?

***

      НЕТ.       НЕТ-НЕТ-НЕТ.       Естественно шестого февраля в час дня она стояла в платье для своей короткой программы, гипнотизируя лёд и своих соперниц. А кто-то сомневался?       Женя стояла у самого выхода на каток, переминаясь с ноги на ногу. Позади остались месяцы подготовки, впереди — две с половиной минуты, которые сейчас решали, если не всё, то многое. Ей нужно было вывести сборную вперёд, попасть в пятёрку, дать команде шанс. Она слышала, как за спиной шумят трибуны, как бьётся её собственное сердце, и чувствовала, как немеют кончики пальцев.       Разминка прошла быстрее, чем она ожидала. Тело слушалось, прыжки вставали, но внутри всё дрожало. Вернувшись к своей команде, она попала в тёплый кокон поддержки. Эмбер обнимала её за плечи, Изабо сжимала её руку, а Мэдисон что-то ободряюще шептала. Благодаря этим нервам её почти не беспокоило присутствие Ильи, который вёл себя более чем дружелюбно и вместе со всеми поддерживал её. Он поймал её взгляд и коротко кивнул — мол, ты справишься. Она кивнула в ответ и выехала на лёд.       Танцы на льду уже принесли команде десять баллов — Мэдисон и Эван, как всегда, были безупречны. Пары выступили хуже: Элли и Дэнни заняли пятое место, с трудом выжав шесть баллов. Завтра катал Илья, и в его стабильности никто не сомневался. А вот Жене нужно было вытянуть максимум из себя.       «На лёд приглашается участник, представляющий Соединённые Штаты Америки — Евгения Соловьёва!»       Опять оно.       С самых первых шагов она плыла по льду, стараясь ни о чём не думать. Каскад — чисто, вращения — быстро и центрованно. На удивление, второй раз выступать на Олимпиаде по факту оказалось проще. Обычно у всех, кто участвовал два раза, в первый сдают нервый, а во второй сложнее физически. У Жени получилось наоборот. И вот — тройной аксель. На приземлении её чуть клюнуло вперёд, но она устояла. Это не засчитают как ошибку, но поставят под пересмотр. Как и ребро на лутце — её вечная боль. Она докатала программу, чувствуя, как внутри всё звенит. К тому моменту Женя уже не была уверена, что сделала достаточно.       В командной зоне её встретили криками и флагами. Арутюнян приобнял её, пока сборная скандировала её имя. Женя сидела в кисс-энд-крае, не в силах поверить, что всё закончилось. Увидев долгожданные цифры на экране, она выдохнула. Достаточно. Достаточно, чтобы сейчас быть в топе. Но она ещё не знала, что покажет Япония.       Каори выходила последней. Женя смотрела её прокат, вцепившись в подол собственного платья, и не могла отделаться от навязчивого чувства, будто что-то подобное с ней уже случалось. Четыре года назад она так же смотрела на Камилу Валиеву, и это было начало конца. Сейчас — Каори Сакамото. Плавная, сильная, безупречная. Скольжение, от которого захватывало дух. Без ультра-си, но с такой чистотой, что судьи не могли устоять.       Меньше чем балл — вот с такими словами закончилась первая часть женской борьбы. Женя смотрела на табло и чувствовала, как внутри всё обрывается. Снова. Почти. На самую малость. Она опустила глаза и сжала губы. Нет, это не Пекин, и ей не снится.       Дежавю.