Его счастливая концовка

Не прошло и дня, как бывший призрак заявился в ту же лабораторию, но с намерением посерьёзнее. Альфис сначала подумала, что эксперимент дал побочный эффект и он здесь, чтобы узнать, что с ним делать. Но всё оказалось совсем по-другому. — Мы вернём Аззи, — твёрдо заявил он. Это был не вопрос. Не утверждение. А прямой приказ. И если она только посмеет сказать… — Я уже думала об этом, — тихо сказала она. — Пока мы работали над твоим воскрешением. У меня уже есть теория. Оу. Это оказалось гораздо проще, чем он думал. А ему казалось, что придётся устраивать погром во второй раз, но уже своими руками. — Да? — надежда в его глазах загорелась. Теперь она была его. — Так выкладывай, чего ты ждёшь. — Н-ну, души монстров устроены иначе. Если собрать достаточно решимости, если каждый монстр отдаст частичку… — Делай, — перебил он. — Верни моего брата. Пожалуйста. Пожалуйста. Он никогда раньше не говорил «пожалуйста». Может, это влияние Фриск так на него сказалось, а может, то, что он теперь человек с душой, а не бессердечный призрак. Работа началась. Парень иногда приходил в лабораторию, время от времени. Смотрел, как монстры приходят и уходят. Как Альфис что-то делает. И, наблюдая, прокручивал в голове, что же он скажет брату, когда тот вернётся. И что скажет сам Аззи? Ненавидит ли он его после всего случившегося? От таких мыслей его обычно отвлекала Фриск, которая заходила в лабораторию утащить его домой. — Давай, пошли, дурак, — сказала она, потянув его за рукав и заставляя встать. — Тебе ещё долго ждать. Дай ей поработать. Мне кажется, от твоего пристального взгляда её уже прошиб седьмой пот. — Не пристальный он. — Ты понял, о чём я. Пойдём. — Ладно, иду-иду. Ждать действительно придётся долго. Поэтому, может, лучше уделить время тому, что уже здесь и реально? Ей, маме, папе. О, можно даже не начинать о том, как Дримурры носились вокруг него в первые дни после возвращения. Как курица с яйцом. Будто он исчезнет, если они выпустят его из виду. Раздражало, но понять можно было. Чара начал чаще проводить время с Фриск. Ну как сказать «чаще». Он буквально прилип к ней. Возможно, это влияние их волшебной душевной связи, которая вышла на новый уровень после разделения души. А может, он просто хочет наверстать упущенное. За годы отсутствия тела он изголодался по прикосновениям и вниманию. Жизнь постепенно стала для него рутинной, но приятной. Ценной. Желанной. Хотя от старых привычек порой было сложно избавиться. Как от прохождения сквозь стены. Ох и много же раз он бился о них головой, забывая, что такой трюк больше не работает. Шатен начал ходить в школу вместе с Фриск. Правда, не понимал половины. В прошлой жизни он так и не получил образования. Сейчас всё, что умел — только считать, читать да писать. А когда перед ним вставали уравнения и формулы, он просто терялся и чувствовал себя глупым. Но она помогала ему. Каждый вечер объясняла что-то новое. Слушал ли он её? Поначалу да. Парень пытался отнестись к этому ответственно, правда пытался. А потом это стало для него обычным поводом посмотреть на её улыбку и послушать, какая она умная. Приятное это чувство оказалось. Любовь. А он её всегда так боялся, как огня сторонился. А выходит — зря. Объятия. Объятия уже стали привычкой. Он обнимает её, когда счастлив. Когда грустит. Когда просто хочется заткнуть её, ведь она, как обычно, права. Или когда просто хочется обняться. А Фриск никогда не против. Сама любитель инициировать. Как в тот раз, когда он готовил завтрак на кухне, чтобы удивить семью. Чара уже взрослый парень и ответственный. Но у него ничего не получалось. Фриск улыбалась над его попытками смешать муку с водой и не разбрызгать всё по кухне. Даже смеялась. А потом подошла со спины, чтобы поправить его руки и сказать: «Вот так надо делать, Чара». Он замер, чувствуя её тепло. Слишком близко. Но оба не двигались. А потом она отстранилась первой, и они сделали вид, что ничего не случилось. Но сердце-то колотится. И вот в выходной день он лежал в своей кровати, видел третий сон, когда его вдруг прервал телефонный звонок. Он ворчал под нос, мол «кто звонит в такую рань», но быстро потерял остатки сна, когда увидел имя на экране. Альфис. Глаза вновь наполнились надеждой. — Алло? — сказал он хрипло, но взбудоражено. — Всё готово? — Всё готово, Чара. Приходите и… Он не стал дослушивать остальное, просто повесил трубку и вскочил с кровати. Правда, не обошлось без головокружения после такого резкого скачка. Проблемы живых. Чара перебудил всех в этом доме. Даже не дал им позавтракать, а как можно быстрее потащил в лабораторию. Он снова увидит его. После стольких лет. Готов ли он услышать, что тот скажет? Боится, но готов. Главная дверь распахнулась, и внутрь вошла семья Дримурров. Свет лаборатории упал на фигуру, стоящую в центре комнаты. Азриэль был там. Он стоял посреди кабинета, растерянный, дезориентированный, будто только что проснулся после долгого сна. Его взгляд метался по комнате — от мигающих приборов до застывшей Альфис, от мокрых глаз Фриск до рыдающей Ториэль. Он не понимал, как здесь оказался. Не понимал, почему все смотрят на него так, будто видят призрака. Чара замер. Брат совсем не изменился. Те же мягкие черты лица, та же добрая улыбка, которая сейчас медленно, неуверенно появлялась на губах. Словно он боялся верить тому, что видит. Чара сделал шаг. Потом второй. Ноги казались ватными, сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как Фриск смотрит ему в спину, как Альфис затаила дыхание, как мир замер в ожидании. Они посмотрели друг на друга. — Ты… — начал Азриэль. — Я идиот, — выдохнул Чара. Голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Я знаю. Прости. Азриэль не выдержал. Он рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь всё, что копилось в нём так долго. А потом они просто рухнули друг в друга. Объятие было крепким, почти болезненным. Чара вцепился в плечи брата, чувствуя, как тот дрожит, как его пальцы сжимают ткань футболки, будто боясь, что он исчезнет. Он сам боялся того же. — Я здесь, — прошептал Чара ему в плечо, чувствуя как глаза становятся мокрыми. — Я не уйду. Больше никогда. Они стояли так — два брата, которых разлучила смерть и снова свела жизнь. Чара чувствовал, как что-то тяжёлое, годами сжимавшее его грудь, наконец-то начало отпускать. Фриск вытирала глаза, хотя слёзы всё равно текли. Альфис сморкалась в платок, который ей кто-то вовремя подсунул. Ториэль стояла, рыдая в ладони, не в силах сдержать счастье. А Азгор — огромный, обычно сдержанный Азгор — уже шагнул вперёд, раскрыв руки, чтобы обнять обоих сыновей сразу. Чара, оказавшись в кольце этих объятий, вдруг понял: он не сопротивляется. Не отстраняется. Не делает вид, что ему всё равно. Он просто стоял, чувствуя, как его обнимают те, кто всегда должен был быть рядом. Кого он так долго отталкивал. Кто никогда не переставал его ждать. — Я дома, — сказал он, и голос дрогнул, но он не стал его прятать. — Я наконец-то дома. После воскрешения прошло некоторое время. Чара за последнюю неделю просто не отлипал от брата. Следовал за ним по дому, сидел рядом за ужином, подкарауливал у двери ванной, чтобы спросить какую-нибудь ерунду. Теперь он был тем, кто носится вокруг и боится выпустить из виду, вдруг тот исчезнет. Так вот что Дримурры чувствовали, когда вернулся он, — думал Чара, поймав себя на том, что в десятый раз за день заглядывает в комнату Азриэля, чтобы убедиться, что тот всё ещё там. Аззи, кажется, не возражал. Или делал вид, что не замечает этой гиперопеки. Но иногда, когда Чара слишком долго торчал в дверях, брат просто похлопывал по кровати рядом и говорил: «Садись уже, чего стоишь?» И Чара садился. И они просто были рядом. Между ними всё было как в старые времена. Чара дразнил, подкладывал резиновых паучков в портфель, прятал учебники, чтобы Азриэль потом полчаса их искал, подкрадывался со спины чтоб напугать. А младший брат смеялся — громко, по-детски, даже когда сердце уходило в пятки от неожиданности. Иногда он пытался подшутить в ответ, но у него это получалось слишком мягко, беззлобно, и Чара только закатывал глаза, пряча довольную улыбку. Они снова были братьями. Настоящими. И это чувствовалось в каждой мелочи. Но что-то всё-таки не давало ему покоя. Чара не очень любил разговоры по душам, но сколько же он пережил их с Фриск, что теперь кажется: начать такой самому не так уж и сложно. Они оба сидели на траве у дома и смотрели на звёзды. Вечер тихий, холодный, но Чара почему-то не мёрз. Или просто не замечал. — Аззи, — он нарушил тишину. Голос звучал ровно, но внутри всё сжималось. — М-м? — Азриэль повернул голову, но Чара смотрел в небо. — Тот день. Когда я… умер. Младший замер. Чара чувствовал это — напряжение, которое пронзало его брата с головы до ног. Но он не останавливался. Не мог. — Я не должен был этого делать, — слова давались тяжело, будто их приходилось вытаскивать из горла. — Не должен был просить тебя взять мою душу. Не должен был уговаривать убить тех людей. Я… я был зол. На весь мир. На них. А ты… — Ты хотел спасти монстров, — тихо сказал Азриэль. — Я хотел отомстить, — старший брат усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Спасение было предлогом. Я просто… ненавидел их. И ты из-за этого умер. Рассыпался в пыль. А я остался лежать рядом, даже этого не видел. Он замолчал. Горло сжалось. Азриэль не двигался. Тишина затянулась — тяжёлая, густая, но Чара не исчезал. Не сбегал. Сидел и ждал. По-другому теперь не получится. — Знаешь, — наконец сказал Аззи, и голос его был тихим, но ровным, — я много раз прокручивал тот день в голове. Думал, что если бы я послушался, если бы убил их, если бы… — Не надо. — Нет, дай теперь мне, — мягко, но твёрдо перебил Азриэль. — Я злился. Долго злился. На тебя, на себя, на весь мир. Но потом я понял: ты был ребёнком. Мы оба были детьми. Ты не должен был умирать. И я не должен был нести твоё тело в ту деревню. Но мы оба сделали то, что считали правильным. И это… это не значит, что мы должны тащить этот груз всю жизнь. Чара молчал. Смотрел на свои руки — живые, настоящие. Дышал. — Я простил тебя давно, — сказал Азриэль. Старший почувствовал, как что-то жжёт глаза. — А ты? — спросил Азриэль. — Ты простил себя? Чара хотел сказать «нет». Хотел сказать, что это невозможно, что он слишком много сделал, что некоторые вещи нельзя загладить. Но смотрел на Азриэля — живого, настоящего, сидящего рядом — и слова застревали. — Пытаюсь, — выдохнул он. — Фриск… она помогает. Говорит, что я не обязан быть идеальным. Учит, что иногда можно просто… быть. Аззи улыбнулся шире. — Она хорошая, — сказал он. — Я рад, что ты её нашёл. Чара фыркнул, но не смог скрыть ответной улыбки. — Она меня нашла. Сама. Азриэль улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, тёплой, которая всегда напоминала Чаре, что такое дом. — Тогда, может, нам стоит начать новую традицию? — спросил Азриэль. — Не тащить старые камни, а собирать новые. — Какие? — красноглазый нахмурился, но в голосе уже не было прежней тяжести. — Ну, например, каждый вечер смотреть фильмы. Ты, я, Фриск. Можно даже устроить марафон ужасов. — Ужасов? — Чара приподнял бровь. — Ты же их боишься. — Я… я просто вздрагиваю от неожиданности, — козлёнок покраснел. — Это разные вещи. — Конечно, — Чара усмехнулся, но усмешка вышла тёплой. — Ладно. Фильмы так фильмы. Но если ты будешь прятаться за диван, я расскажу всем. — Не будешь же ты… — Ещё как буду. Аззи рассмеялся, и Чара не выдержал — улыбнулся в ответ. — С возвращением, брат, — тихо сказал Азриэль. — С возвращением, — ответил Чара, и впервые эти слова прозвучали не как насмешка, а как правда. Они ещё долго смотрели на звёзды. Пока Ториэль не позвала их обратно в дом. Всё, кажется, налаживалось. В честь возвращения двоих закатили невероятную вечеринку. Прямо в доме Ториэль. Она вроде не давала на это согласие, но всё равно вечеринка прошла там. Подготовка проходила весело. Папирус вешал гирлянды и кричал на Санса, чтобы тот не спал. А Санс говорил, что просто глаза прикрыл. И эти двое начинали спорить. Угх, как невыносимо. На кухне мама пекла пироги, чтобы хватило на всех. Андайн притащила выпивку со словами «всё бывает в первый раз», и Ториэль сразу сказала, что они ещё дети. Альфис пыталась объяснить Азгору принцип работы машины, но он всё равно ничего не понимал. К вечеру подтянулись все друзья и много монстров. Было шумно. Очень шумно. Чаре от такого становилось не по себе. В такие моменты он вспоминал рынок, где привык красть, и как его однажды словили и избили прилюдно. Ужасное воспоминание. Он закопал его глубоко, но шум толпы теперь вытаскивал наружу. Парень сидел в углу, на подоконнике, и смотрел на всё это с недовольным лицом. — Слишком шумно, — буркнул он, когда Фриск подошла. — Тебе не нравится? — Я не говорил, что не нравится. Я говорю, что слишком шумно. Это разные вещи. Она улыбнулась и села рядом. — Хочешь сбежать? — А то ты не знаешь. Они выбрались через окно. Никто не заметил. Шатен выпрыгнул первым и протянул руки вверх, чтобы поймать её. — Сама справлюсь, — фыркнула она, но приземлилась прямо в его крепкие объятия. — Да, я заметил, — усмехнулся он, не торопясь её отпускать. Она тоже не торопилась. Так и стояли, обнявшись, под звёздами, пока из дома доносился приглушённый гул вечеринки. — Пойдём, — сказала она наконец, отстраняясь, но не выпуская его руки. — Куда? — Туда, где потише. Они прошли на крыльцо. Дом гудел за спиной, но здесь, на улице, звуки приглушались, превращаясь в далёкий фон. Звёзды над головой горели ярко, холодно, но почему-то не казались чужими. Они сели рядом. Она смотрела на него, он смотрел на неё. Тишина была правильной. Но Чара всё равно нарушил её. — Я никогда не думал, что буду здесь, — сказал он. — Что смогу сидеть вот так и смотреть на звёзды. Что буду чувствовать холод и… — он сжал её руку, — это. — Тепло? — Не только. Всё. Жизнь. Ты. Она молчала, давая ему договорить. — Знаешь, чему меня научила жизнь? — он усмехнулся, вспоминая прошлые слова. — Я думал, что ответ — держаться за шанс. Но нет. Жизнь научила меня, что иногда… иногда можно просто быть счастливым. Без причины. Без условий. Просто потому что. — И ты… счастлив? — Да, — он сказал это легко, без стеснения. — С тобой — да. Фриск смотрела на него. А Чара смотрел в ответ. — Ты знаешь, — сказала она тихо, — я ждала этого момента два года. — Чего? Она не ответила. Только смотрела на него — долго, тепло, так, что у него перехватило дыхание. — Фриск… Она пододвинулась ближе и коснулась его щеки кончиками пальцев. Он замер. Не от неожиданности — от того, как бережно это было. Словно она боялась, что он исчезнет. Словно проверяла, настоящий ли. — Ты здесь, — прошептала она. — По-настоящему. Он накрыл её ладонь своей. Её рука была тёплой, живой, и он чувствовал это — каждую складочку кожи, каждый стук её сердца, который, казалось, передавался ему через эту простую, невозможную когда-то связь. — Я здесь, — сказал он так же тихо. Она улыбнулась. Парень потянулся к ней — медленно, неуверенно, впервые в жизни не зная, как правильно. Она встретила его на полпути. Поцелуй — первый — получился неловким. Он чуть не стукнулся лбом, она хихикнула, и этот смех, тёплый, счастливый, разбил остатки напряжения. Потом он усмехнулся в ответ, и в следующий раз получилось лучше. Намного лучше. Мягко. Медленно. Так, будто у них впереди целая вечность. Он отстранился, смотрел на неё. Глаза её блестели, на губах застыла улыбка, и он подумал, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее. — Спасибо, — сказал он. — За всё. Ты подарила мне мою счастливую концовку. — Ты сам её заслужил, — ответила она. — Нет, — он покачал головой. — Я просто… перестал убегать. И ты была рядом. Это главное. Фриск положила голову ему на плечо. И он обнял её. Дом гудел за спиной, но здесь, на крыльце, были только они. — Люблю тебя, — сказал он. Впервые вслух. — Я знаю, — улыбнулась она. — Я тоже. Они сидели так долго. Звёзды не гасли. Дом не замолкал. И Чара думал: вот оно. То, чего он никогда не искал, потому что не верил, что найдёт. То, что всегда казалось чужим, недоступным, не для него. А теперь — его. Он думал, что счастливые концовки — это для кого-то другого. Для героев. Для святых. Для тех, кто не делал того, что сделал он. Но сейчас, сидя на крыльце, с её ладонью в своей, под звёздами, которые больше не казались чужими, он понял: Счастливая концовка — это не награда. Это выбор. Который он наконец-то сделал. И она была рядом. Это главное.