Часть 2 Чужие глаза

Первые три дня после того случая в архиве Кирилл жил как обычно. Или почти как обычно. Он ходил на пары, сидел в библиотеке, пил чай с Леной, терпел косые взгляды на лекциях, когда у него начинался свист, и делал вид, что не замечает, как первокурсники на первом ряду переглядываются. Всё как всегда. Кроме одного. Он перестал работать с летописью. Файл был открыт на ноутбуке, он видел иконку на рабочем столе каждый раз, когда включал компьютер. Но пальцы не поднимались нажать. В голове застревала одна и та же строчка: «В лето 6604…» — и дальше он мысленно переключался на что-нибудь другое. На курсовики. На статьи. На список литературы к семинару. На что угодно. Он боялся. Сам себе не признавался, но боялся. А вдруг это повторится? А вдруг он снова провалится, но на этот раз не вынырнет? Или вынырнет, а рядом будет не кусок штукатурки, а что-нибудь похуже? Лена молчала три дня. А на четвёртый не выдержала. Они сидели на кухне общежития — узкой, с вечно залитым полом и плитой, на которой можно было готовить только если закрыть глаза на законы физики и санитарные нормы. Кирилл чистил картошку. Лена помешивала суп из пакетика. — Ты чего такой скучный? — спросила она, не оборачиваясь. — Нормальный я. — Нормальный. Ага. — Она повернулась, упёрла руки в бока. — Кир, я тебя сколько знаю? Ты либо работаешь над этой своей летописью, либо жалуешься, что не работаешь над летописью. Четыре дня ты не работаешь и не жалуешься. Это ненормально? — Перерыв взял. — Перерыв? Ты? — Лена прищурилась. — Ты, который в прошлом семестре с температурой под сорок сидел в архиве, потому что «нужно сдать главу до пятницы»? — Взрослею, — сказал Кирилл, чистя картошку с сосредоточенным видом, которого она, конечно, не купилась. — Слушай, — Лена присела на табуретку напротив, заглянула ему в лицо. — Ты это… ты к психологу-то сходил? — Зачем? — Ну, ты говорил, что тебе тревожно. Что штукатурка упала. Я подумала, может… — Лен, — Кирилл отложил нож, посмотрел на неё. — Со мной всё в порядке. Правда. Просто устал. Хочу отдохнуть. — Отдохнуть, — повторила она, и в голосе её было столько недоверия, сколько вообще возможно вложить в одно слово. Она встала, помешала суп, выключила газ. — Ладно. Дело твоё. Но я смотрю на тебя, и мне кажется… — она запнулась, подбирая слова, — мне кажется, ты чего-то боишься. Кирилл промолчал. — Не хочешь говорить — не говори, добавила Лена быстро. — Я не лезу. Просто… если что — ты знаешь. Я никому. Она сказала это так, будто уже что-то знала. Или догадывалась. Кирилл поднял на неё глаза, и в этот момент у него дёрнулось плечо — резко, сильно, так что он чуть не выронил картошку. — Вот, — сказала Лена без осуждения. — Опять. — Это тик, — сказал он. — Я знаю, что тик. Я про другое. У тебя раньше, когда что-то на уме было, тики усиливались. А сейчас у тебя на уме что-то, но ты молчишь. И это… — она помолчала, — это меня беспокоит. Кирилл хотел сказать что-то успокаивающее. Что всё в порядке. Что она выдумывает. Но слова застряли в горле, и вместо них вырвался короткий свист — резкий, почти испуганный. Лена не дёрнулась. Она привыкла. Но глаза у неё стали внимательнее. — Кир, — сказала она тихо. — Ты можешь мне не рассказывать. Но ты хотя бы сам себе скажи правду. Ладно? Она взяла свою кружку, вышла с кухни, оставив его одного с нечищеной картошкой и пакетиковым супом, который уже остывал. Кирилл сидел, смотрел на свои руки. Плечо дёргалось. Из горла лезли звуки — бессмысленные, нервные. Ладно, — подумал он. — Ладно. Она права. Он встал, выбросил картошку в мусорное ведро, вымыл руки и пошёл в комнату. Ноутбук лежал на столе. Иконка файла с летописью смотрела на него с рабочего стола. — Не сегодня, — сказал он вслух. Но сам себе не поверил. На следующий день он остался в комнате один. Лена ушла на пары, потом на практику, обещала вернуться к вечеру. В коридорах было тихо — середина дня, все или на учёбе, или на работе. Кирилл закрыл дверь на щеколду. Сел за стол. Открыл ноутбук. Файл летописи загрузился. Текст был тот же самый, на том же месте, где он остановился в прошлый раз. Курсор мигал в конце предложения, ожидая продолжения. Кирилл смотрел на экран, чувствуя, как в груди разрастается тугое, неприятное напряжение. Плечо дёрнулось раз, другой. Он глубоко вдохнул, выдохнул. Я просто прочитаю, — сказал он себе. — Ничего не случится. В прошлый раз я просто устал. Недосып. Кофе. Стресс. Научный руководитель требует главу, Степаныч дышит в спину, Лена вон, заметила уже… Он перечитал строчку: «В лето 6604… Придоша Половци на Русьскую землю и воеваша много…» Ничего. Ни поля, ни всадников, ни запаха дыма. Кирилл выдохнул. Почти с облегчением. Почти. — Ничего, — сказал он вслух. — Всё нормально. Он начал переводить дальше. Строчка за строчкой. Слова ложились на экран ровно, без запинок. Он даже почти забыл о том, чего боялся. А потом дошёл до места, которое пропустил в прошлый раз. «И бишася крѣпко, и одолѣша Половци, и бѣжаша Русь, и мнози падоша…» Строчка поплыла. Он понял это сразу — не по буквам, по ощущению. Как будто внутри черепа что-то щёлкнуло, и реальность сдвинулась на полтона. Звуки за окном (голоса студентов, сигнал машины, чей-то смех) начали гаснуть, выцветать, уходить в вату. — Нет, — сказал Кирилл вслух. — Нет, я не… Он попытался встать. Не смог. Руки приросли к столу, глаза — к экрану, где буквы уже не были буквами, а превратились в чёрную воду, которая затягивала его внутрь. В этот раз, — подумал он отстранённо, — я хотя бы знаю, что происходит. Поле. То же самое поле. Серое, вытоптанное, под низким небом. Но в этот раз всё было иначе. Не было всадников, не было криков битвы. Была тишина. И трупы. Кирилл увидел их сразу — они лежали на земле, вперемешку, русские и половецкие, мёртвые глаза смотрели в небо, руки были раскинуты в неестественных позах. Где-то в стороне догорал остов телеги, и дым тянулся к небу тонкой, унылой нитью. Он хотел отвернуться. Не мог. Он был здесь не как человек — как свидетель. Как невидимка, который может только смотреть. А потом он увидел его. Тот же молодой князь. Теперь он не стоял на пригорке — он сидел на земле, прислонившись спиной к берёзе. Кольчуга была разорвана на плече, из раны сочилась кровь, тёмная, почти чёрная. Рядом валялось знамя — древко сломано, полотнище в грязи. Князь был жив. Он смотрел прямо перед собой, и взгляд у него был такой, что Кириллу стало не по себе. Не боль. Не страх. Пустота. Такая пустота, когда человек уже всё понял, уже всё решил, и теперь ему всё равно. Не смотри на меня так, — хотел сказать Кирилл. — Я не могу помочь. Князь не смотрел на него. Князь смотрел сквозь него, в туман, который полз по полю, закрывая горизонт. — Не надо было, — сказал князь. Голос хриплый, сухой. — Не надо было идти. Кирилл понял, что это не ему. Князь говорил с кем-то, кого Кирилл не видел. Или ни с кем. — Выйти бы раньше, — продолжал князь, глядя в туман. — Или не выходить вовсе. А теперь — всё. Он опустил голову, и Кирилл увидел, как по щеке его течёт слеза, оставляя светлую дорожку на грязном лице. — Прости, — сказал князь. Непонятно кому. Может, тем, кто лежал на поле. Может, тем, кто ждал его дома. Может, самому себе. А потом туман сомкнулся, и князь исчез. И поле исчезло. И звуки вернулись — резко, как если бы кто-то включил радио на полную громкость. Кирилл сидел за столом. Ноутбук работал. Курсор мигал. На экране была та же строчка: «И бишася крѣпко, и одолѣша Половци…» Он перевёл взгляд на руки. Руки дрожали. Плечо дёргалось. Из горла вырвался не свист, а почти стон. Кирилл закрыл ноутбук, отодвинулся от стола. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он чувствовал запах — не в архиве, здесь, в комнате — запах дыма и сырой земли. Он встал, подошёл к окну, распахнул его настежь. В лицо ударил холодный воздух, запах асфальта и выхлопных газов. Никакого дыма. Никакой земли. — Всё нормально, — сказал он вслух. Голос дрожал. — Всё нормально. Я здесь. Я в своей комнате. Я… Он не знал, что дальше. Он простоял у окна минут пять, может, больше. Потом закрыл, вернулся к столу, сел. Открыл ноутбук. Строчка всё так же мигала на экране. Кирилл посмотрел на неё, потом на свои пальцы. Пальцы дрожали, но он заставил себя написать: «И бились крепко, и одолели половцы, и побежали русские, и многие пали…» Он написал это и нажал «сохранить». Потом закрыл ноутбук, лёг на кровать, уставился в потолок. — Что это? — спросил он у потолка. — Что это, блин, такое? Потолок не ответил. Но Кирилл уже знал ответ. Это не было галлюцинацией. Не было сном. Не было игрой воображения. Он был там. Видел поле. Видел князя. Видел, как тот проиграл битву и потерял всех. И ещё кое-что он понял. В прошлый раз, когда он провалился, он увидел момент перед битвой. Нападение, подмога, которую князь не заметил. В этот раз он увидел момент после. Поражение, смерть, отчаяние. Он видел то, что случилось. То, что уже случилось почти тысячу лет назад. Но почему? Зачем? И что будет, когда он увидит то, что ещё не случилось? Кирилл сел на кровати, обхватил голову руками. Плечо дёргалось, из горла вырывались звуки — свист, щелчки, обрывки слов. Он не пытался их сдерживать. Не было сил. В коридоре хлопнула дверь, послышались шаги. Лена, наверное, вернулась раньше. Он услышал, как она остановилась у его двери. Постучала. — Кир? Ты там? — Да, — сказал он. Голос прозвучал нормально. По крайней мере, он надеялся, что нормально. — Ты чего дверь закрыл? — Работал. Пауза. — Работал, говоришь? — Голос у Лены был странный. Как будто она что-то знала, но не хотела спрашивать. — Ага. — Ладно. Я суп согрела. Если хочешь — выходи. — Сейчас. Шаги удалились. Кирилл сидел, смотрел на закрытую дверь. Лена молчала три дня. А сегодня утром сказала: «Ты хотя бы сам себе скажи правду». Он не знал, какую правду она имела в виду. Но он начал догадываться, что свою правду ему придётся узнать очень скоро. На следующий день нужно было идти на кафедру. Кирилл не спал почти всю ночь. Лежал, смотрел в потолок, прокручивал в голове видения. Поле. Всадники. Князь под берёзой. Слеза на грязном лице. «Не надо было идти». Он закрывал глаза и снова видел это. Открывал — и видел трещину на потолке, там, где отвалилась штукатурка. К утру он решил: он пойдёт к Степанычу. Сделает вид, что ничего не случилось. Отчитается по диссертации. Получит очередную порцию критики, вернётся, закроется в комнате и попробует понять, что с ним происходит. План был дурацкий. Но другого не было. Кафедра истории располагалась на третьем этаже главного корпуса, в конце длинного коридора, где вечно не работали лампы и пахло старыми книгами и мелом. Кабинет Виктора Степановича был угловым, с окнами на университетский двор. Внутри — строгий порядок, папки по полочкам, на стене дипломы и грамоты, на столе — идеально чистая столешница. Кирилл зашёл без стука, потому что Степаныч не выносил, когда стучат. «Входи, как к себе, — говорил он, — но помни, что ты у меня в гостях». — Здравствуйте, Виктор Степанович, — сказал Кирилл, закрывая за собой дверь. Степаныч сидел за столом, что-то читал, натянув на нос очки в тонкой металлической оправе. Увидев Кирилла, он снял очки, отложил бумаги и сложил руки на столе. — Здравствуй, Кирилл. Проходи, садись. Он не предложил чай — это было плохим знаком. Обычно Степаныч начинал разговор с чая, с расспросов о здоровье, о том, как там погода. Если чая не было — значит, разговор будет серьёзный. Кирилл сел. Плечо дёрнулось. Он заставил себя не обращать внимания. — Я по поводу диссертации, — начал он. — Я знаю, — сказал Степаныч. — Я как раз смотрел твою последнюю главу. — И как? — А ты как думаешь? Кирилл промолчал. Он знал, что играть в угадайку с Степанычем — дело гиблое. Тот любил выдержать паузу, посмотреть, как аспирант начнёт оправдываться, и только потом вынести вердикт. Степаныч выдержал паузу. Кирилл не оправдывался. Просто смотрел на него, чувствуя, как в груди снова нарастает то самое напряжение, которое он уже начал узнавать. — Перевод хороший, — сказал наконец Степаныч. — Живой, точный. Чувствуется язык. Это ты молодец. Кирилл выдохнул. Но не успел обрадоваться. — Но, — продолжил Степаныч, поднимая палец, — с интерпретацией — проблемы. — Какие? — Ты слишком эмоционально подходишь к событиям. Вот здесь, — он открыл папку, ткнул пальцем в распечатку, — ты пишешь: «Князь принял ошибочное решение, не дождавшись подмоги». Откуда ты знаешь, что он не дождался? В летописи об этом ничего не сказано. Кирилл открыл рот, чтобы ответить, и замер. Потому что он знал. Он видел. Того князя. Поле. Всадников, которые вылетели из-за перелеска. И князя, который не обернулся. — Это логический вывод, — сказал он медленно. — Исходя из хода битвы… — Какого хода битвы? — Степаныч снял очки, посмотрел на него в упор. — Кирилл, мы не знаем хода битвы. Мы знаем только то, что написано в летописи. А там — три строчки. «И бишася крѣпко, и одолѣша Половци». Всё. Всё остальное — домыслы. — Но если посмотреть на контекст, на расположение войск… — Ты сейчас занимаешься тем, что додумываешь за летописца. Это не наука, Кирилл. Это художественная литература. Степаныч сказал это ровным, спокойным голосом, но Кирилл услышал в этих словах то, что слышал уже много раз: «Ты не серьёзный исследователь. Ты дилетант, который играет в историю». Обычно он молчал. Обычно он кивал, соглашался, переделывал и возвращался через неделю с тем же, но в других формулировках. Но сегодня… Сегодня перед глазами у него всё ещё стояло лицо молодого князя. И слёзы на щеках. И пустота в глазах. — А если я знаю? — спросил он. Степаныч поднял бровь. — Что? — Что он не дождался подмоги. Что он ошибся. Что потом сидел под берёзой и плакал, потому что всех потерял. Тишина. Степаныч смотрел на него так, будто у Кирилла выросла вторая голова. Или будто он только что сказал что-то очень, очень неправильное. — Кирилл, — сказал Степаныч медленно, — ты хочешь сказать, что у тебя есть какие-то источники, о которых я не знаю? — Нет. — Тогда откуда? — Я… — Кирилл запнулся. Плечо дёрнулось. Из горла вырвался свист. Громкий, резкий, как выстрел. Степаныч не дёрнулся — он привык к тикам Кирилла, как и все на кафедре. Но сейчас он смотрел не на тик. Он смотрел на лицо. — Кирилл, — сказал он снова, и в голосе появилось что-то, чего раньше не было. Не раздражение. Не усталость. Беспокойство. — Ты как себя чувствуешь? — Нормально. — Ты выглядишь уставшим. — Я не спал сегодня. — Это заметно. — Степаныч помолчал. — Слушай, я понимаю, диссертация, нервы, давление. Но если у тебя что-то… если ты переутомился, может, стоит сделать паузу? — Я не переутомился. — Кирилл. — Виктор Степанович, я в порядке. — Он заставил себя говорить ровно. — Просто… я действительно думаю, что князь ошибся. Это моё исследовательское мнение. Степаныч посмотрел на него долгим взглядом. Потом поправил очки, взял папку, перелистнул несколько страниц. — Ладно, — сказал он. — Оставим этот вопрос. Переходи к следующему фрагменту. Там у тебя описание переговоров. Посмотрим, как ты с ними справишься. Он протянул Кириллу распечатку. Кирилл взял, посмотрел на текст. Знакомые строчки. Он их уже переводил. «И послаша послы к Половцем, и створиша мир, и взяша дары…» — Здесь важно передать оттенок, — говорил Степаныч, пока Кирилл читал. — Летописец не пишет прямо, но чувствуется, что мир был вынужденный. Что дары давали не от щедрости, а от… Степаныч не договорил. Потому что в этот момент за окном раздался звук. Кирилл поднял голову. Степаныч тоже. На улице, в университетском дворе, что-то происходило. Крики. Хлопки. Они оба повернулись к окну. Во дворе стояли две машины. Старый «Москвич» и новенький «Хёндай». Между ними — два мужика. Один в кожаном пиджаке, второй в спортивном костюме. Они орали друг на друга, размахивая руками, и судя по всему, повод был серьёзный. — Опять, — вздохнул Степаныч. — Каждую неделю они тут паркуются, а потом… Он не договорил. Потому что в этот момент мужик в кожаном пиджаке размахнулся и ударил второго по лицу. Тот упал, ударился головой о капот «Москвича», и из его носа брызнула кровь. — Ох ты ж, — сказал Степаныч, вставая. Кирилл тоже встал. Но он смотрел не на драку. Он смотрел на «Москвич». Старый, ржавый, с помятым крылом. И на кровь, которая заливала капот. И вдруг его накрыло. Не провал. Не видение. Что-то другое. Как вспышка. Как если бы кто-то щёлкнул выключателем у него в голове, и на секунду он увидел не этот двор, не этих мужиков, не этот «Москвич». Он увидел князя. Того же. Молодого. Но не под берёзой, не на поле. Он стоял в шатре, накрытом шкурами, и перед ним на низком столике лежали дары. Меха, серебро, куски парчи. Половецкий хан сидел напротив, улыбался, но глаза у него были холодные. Князь протягивал дары. Руки у него дрожали. — Возьми, — сказал князь. — И уходи. Хан взял меха, провёл по ним рукой, усмехнулся. — Уйду, — сказал он. — Но вернусь. Кирилл моргнул. Вспышка погасла. Он снова стоял в кабинете Степаныча. Смотрел в окно. Во дворе уже было несколько человек, они разнимали дерущихся. Кто-то кричал, что вызовет полицию. Мужик в кожаном пиджаке пытался уйти, но его держали за рукав. — Безобразие, — сказал Степаныч, возвращаясь на место. — Среди бела дня. Ну что за люди… Он сел, посмотрел на Кирилла. — Ты чего такой бледный? Кирилл не ответил. Он смотрел на свои руки. Руки дрожали. — Кирилл? — Всё нормально, — сказал он. Голос звучал ровно. Слишком ровно. — Просто… кровь увидел. Не люблю кровь. Степаныч посмотрел на него, потом на окно, где мужика в спортивном костюме уже поднимали с асфальта, прижимая к носу платок. — Да, зрелище неприятное, — согласился Степаныч. — Ладно, может, на сегодня хватит. Ты иди, отдохни. А с главой поработаем в следующий раз. Кирилл кивнул, встал. Взял распечатку. Направился к двери. — Кирилл, — окликнул его Степаныч. Он обернулся. Степаныч сидел за столом, смотрел на него поверх очков. — Ты, это… если что — обращайся. Я понимаю, диссертация, нервы, всё такое. Но если тебе нужна будет помощь или просто поговорить… ты знаешь. — Спасибо, — сказал Кирилл. — Я помню. Он вышел в коридор, закрыл за собой дверь, прислонился спиной к стене. Плечо дёргалось. Из горла вырывались свист, щелчки, обрывки слов. — Гусь, — сказал он тихо, и это слово прозвучало в пустом коридоре глупо, бессмысленно. Но он знал, что это не бессмысленно. Он снова это сделал. Снова провалился. Прямо в кабинете Степаныча. Прямо во время разговора. И он снова видел. Князя. Хана. Дары. Но в этот раз было иначе. В этот раз он видел не прошлое. Он видел то, что случится в следующую секунду? Или то, что он должен был понять? И самое главное — Степаныч ничего не заметил. Кирилл выдохнул, отлепился от стены, пошёл по коридору к лестнице. В голове крутились обрывки: князь, дары, хан с холодными глазами, кровь на капоте «Москвича». Он вышел на улицу. Дерущихся уже разогнали. На асфальте осталась тёмная лужица, и какой-то парень в форме охраны поливал её из шланга, чтобы смыть. Кирилл прошёл мимо, сунул руки в карманы, вдохнул холодный воздух. — Ну и что мне с этим делать? — спросил он у неба. Небо, как и потолок в комнате, не ответило. Но Кирилл знал, что ответ ему придётся искать самому.