Часть 3 Эксперименты и доказательства

После разговора с Виктором Степановичем Кирилл вернулся в общагу и лёг на кровать. Не спать — просто лежать и смотреть в потолок. Плечо дёргалось, из горла время от времени вырывались звуки, но он почти не замечал их. Мысли крутились в голове, как заевшая пластинка. Я вижу прошлое. Не слышу, не чувствую — вижу. Во всех деталях. В цвете. С запахами. Это не галлюцинация. Галлюцинации не дают новой информации. А я узнал то, чего не знал раньше. Про князя. Про битву. Про переговоры. Значит, это… что? Он перевернулся на бок, уставился в стену. На обоях, ещё советских, кто-то из предыдущих жильцов нарисовал ручкой рожицу. Рожица улыбалась, и у неё был кривой глаз. Научный метод, — подумал Кирилл. — Если есть явление, его можно исследовать. Нужно понять условия. Когда происходит? От чего зависит? Можно ли вызвать сознательно? Он сел на кровати, взял ноутбук, открыл файл с летописью. Пальцы зависли над клавиатурой. А если не получится? Если это было случайно? Если я просто схожу с ума? Он посмотрел на свои руки. Руки дрожали. — Трус, — сказал он вслух. Слово вырвалось не как тик — как решение. Он открыл текст на том месте, где остановился у Степаныча. Переговоры. Дары. Хан с холодными глазами. «И послаша послы к Половцем, и створиша мир, и взяша дары…» Кирилл прочитал строчку. Ничего. Прочитал ещё раз. Ничего. — Ну давай же, — сказал он, вглядываясь в экран. — Что ты хочешь? Что я должен сделать? Тишина. Только вентилятор в ноутбуке гудит. Он закрыл глаза, представил текст. Буквы. Древнерусскую вязь. Строчку за строчкой. «И послаша послы…» Ничего. Он открыл глаза, посмотрел на свои пальцы. Потом на кружку с чаем, которая стояла на столе. Потом на рожицу на обоях. — А что, если… — начал он и замолчал. В прошлый раз, когда он провалился в кабинете Степаныча, он смотрел на кровь. На кровь, которая заливала капот старого «Москвича». И перед этим он думал о князе. О переговорах. О дарах. Эмоция, — понял он. — Не просто текст. Эмоция. Я должен чувствовать то, что чувствовал он. Он закрыл глаза, снова представил текст. Но на этот раз не как набор слов — как историю. Князь, который проиграл битву. Который потерял людей. Который теперь должен унижаться, выпрашивать мир, отдавать дары тому, кто убил его дружину. Кирилл почувствовал, как в груди разливается тяжесть. Не его. Чужая. Но от этого не легче. Он ненавидел хана. Но улыбался. Он хотел ударить, но протягивал меха. Он знал, что хан вернётся, но делал вид, что верит. Строчки поплыли. Кирилл не испугался. Он ждал этого. Он открыл глаза, готовясь увидеть шатёр, хана, дары… Но вместо этого он увидел другое. Он стоял в поле. Не на том, где была битва. На другом. В поле, где паслись лошади. Их было много — сотни, может, тысячи. Они паслись на зелёной траве, и ветер трепал их гривы. Рядом с ним стоял князь. Тот же. Молодой. Но не в кольчуге — в простой рубахе, без оружия. Он смотрел на лошадей, и лицо у него было спокойное. Усталое, но спокойное. — Хороший конь, — сказал князь, глядя на гнедого жеребца, который пасся чуть поодаль. — Я его сам выходил. После той битвы. Он ранен был, думал — не выживет. А он выжил. Кирилл понял, что князь говорит с ним. — Ты меня видишь? — спросил он. Голос прозвучал странно — как будто издалека. Князь повернул голову. Посмотрел на него. Не сквозь, не мимо — прямо в глаза. — Вижу, — сказал князь. — Давно вижу. Ты там, у меня за спиной, всё время маячишь. То на поле, то у шатра. Думал, померещилось. А ты — настоящий. Кирилл не знал, что сказать. — Кто ты? — спросил князь. — Дух? Ангел? Или наваждение бесовское? — Я… историк, — сказал Кирилл. Слово прозвучало глупо. Очень глупо. — Историк? — Князь нахмурился. — Это кто? — Тот, кто изучает прошлое. Ваше прошлое. Я читаю летописи. Перевожу их на свой язык. Князь помолчал, глядя на него. — Наш язык? — переспросил он. — А что с нашим языком стало? — Он изменился. Люди говорят иначе. Почти никто не понимает того, как вы говорили. Князь опустил голову, погладил гнедого, который подошёл ближе, ткнулся мордой в плечо. — А меня помнят? — спросил он тихо. — Вас? — Кирилл растерялся. Он не знал имени князя. В летописи не было имени. Только «князь», без уточнения. — Не знаю, — честно сказал он. — В летописи не сказано, как вас звали. Только что был князь. И что половцы пришли. И что бились крепко. Князь усмехнулся. Усмешка вышла горькая. — Крепко, значит. — Он покачал головой. — А я думал — позорно. Всех потерял, сам еле ушёл. Потом дары возил, как купец последний. А в летописи — «кре́пко». Скажешь тоже. Он замолчал, глядя на лошадей. — Звали меня Ярополк, — сказал он наконец. — Ярополк Всеволодович. Меня никто не помнит, да? — Я запомню, — сказал Кирилл. Князь посмотрел на него. В глазах его было что-то тёплое, почти детское. — Запомни, — сказал он. — И про битву запиши, как было. Не «кре́пко». А как было. — А как было? — Глупо было, — сказал князь. — Я молодой был, горячий. Думал, если потороплюсь, успею раньше, чем они соберутся. А они уже собрались. И подмога моя опоздала на полдня. Если бы я подождал… Он не договорил. Махнул рукой. — Всё. Не о том сейчас речь. Ты зачем пришёл? — Я не знаю, — признался Кирилл. — Я просто… читаю летопись, и меня сюда затягивает. — Затягивает, — повторил князь. — Может, не просто так? — А зачем? — Не знаю. — Князь посмотрел на небо. — Может, затем, чтобы правду узнали. Чтобы не «кре́пко» было, а как есть. Чтобы не только победителей помнили. Он повернулся к Кириллу, положил руку ему на плечо. Рука была тяжёлая, тёплая, настоящая. — Запомни, — сказал князь. — Ярополк Всеволодович. Битва у реки, год 6604-й. Подмога опоздала на полдня. Если бы я подождал — может, и не было бы того позора. — Я запомню, — сказал Кирилл. Князь кивнул, убрал руку, отвернулся к лошадям. — Ступай, — сказал он. — И передай своим… историкам. Пусть не додумывают за нас. У нас и своей дури хватало. Кирилл хотел сказать что-то ещё, но поле начало расплываться. Лошади, трава, князь — всё уходило в туман, и последнее, что он увидел, — гнедой жеребец, который подошёл к князю и ткнулся мордой в его плечо, как собака. Он открыл глаза. Ноутбук работал. На экране мигал курсор. В комнате было тихо, только где-то в коридоре гремели кастрюлями. Кирилл сидел, смотрел на экран, и не видел его. Он всё ещё чувствовал на плече тяжесть княжеской руки. И слышал голос: «Ярополк Всеволодович. Меня никто не помнит, да?» Он потянулся к клавиатуре и написал. Не перевод — просто имя. Ярополк Всеволодович. Потом добавил: Битва у реки, 1096 год. Подмога опоздала на полдня. Князь принял решение атаковать, не дождавшись. Потерял дружину. Был вынужден просить мира и отдать дары. Он сохранил файл, закрыл ноутбук и долго сидел, глядя в одну точку. Он поговорил с человеком, который умер почти тысячу лет назад. Это было невозможно. Но это случилось. И теперь он знал не просто имя. Он знал историю. Настоящую. Ту, которую не придумаешь, не вычитаешь, не выведешь из контекста. — Ярополк Всеволодович, — сказал он вслух. Имя прозвучало странно — как заклинание. Или как обещание. Плечо дёрнулось. Из горла вырвался свист. Но Кирилл даже не заметил. Лена заметила не сразу. Но когда заметила — промолчала. Опять. Это был её метод: сначала наблюдать, потом делать выводы, потом действовать. Так она работала на практике, так же подходила к жизни. Первые три дня после того, как Кирилл начал «экспериментировать», она ничего не говорила. Просто смотрела. Смотрела, как он закрывается в комнате на два-три часа, а выходит с красными глазами и дрожащими руками. Как он что-то быстро печатает, потом стирает, потом снова печатает. Как он перестал жаловаться на Степаныча и перестал рассказывать про диссертацию. На четвёртый день она не выдержала. — Кир, — сказала она, когда он вышел из комнаты в коридор, чтобы налить воды. — Ты опять не спишь. — Сплю. — Врёшь. У тебя глаза как у покойника. Кирилл налил воды, выпил, поставил кружку. Плечо дёрнулось. — Лен, я в порядке. — Ага. — Она прислонилась к косяку, скрестила руки. — Слушай, я не лезу, но… ты, когда из комнаты выходишь, лицо у тебя такое, будто ты привидение увидел. Кирилл замер. — Что? — спросил он. — Ну, не привидение, — Лена поморщилась, подбирая слова. — Но ты выглядишь… потрясённым. Как будто что-то увидел, чего не ожидал. И это происходит с тобой каждый день уже неделю. — Тебе показалось. — Мне не кажется. — Она шагнула вперёд, понизила голос. — Кир, я же вижу. Ты стал другим. Ты меньше дёргаешься, когда работаешь. Это раньше у тебя тики начинались, если ты в тексте что-то не мог понять. А сейчас ты сидишь тихо, часами. А выходишь — и у тебя руки трясутся. Не от тиков. От чего-то другого. Кирилл молчал. Он смотрел на неё и понимал, что врать дальше бессмысленно. Лена была слишком внимательной. И слишком упрямой. — Что, если я скажу тебе, — начал он медленно, — что я… вижу что-то. Когда читаю летопись. — Видишь? В смысле, представляешь? — В смысле — вижу. Как здесь, — он показал на коридор, на стены, на лампу под потолком. — В деталях. С запахами. Со звуками. Лена не засмеялась. Не округлила глаза. Она просто посмотрела на него внимательно, как смотрела на сложные тексты, которые нужно было проверить на достоверность. — И что ты видишь? — спросила она. — Битвы. Князей. Природу. — Он запнулся. — Я разговаривал с одним из них. С Ярополком Всеволодовичем. Он рассказал мне, как всё было на самом деле. Лена молчала секунд десять. Потом сказала: — Ты это серьёзно? — Серьёзно. Она отошла от косяка, прошлась по коридору туда-обратно, остановилась. — Ладно, — сказала она. — Допустим. Ты видишь. Ты разговариваешь. Ты откуда знаешь, что это не… ну, не игра воображения? — Потому что я узнаю то, чего не мог знать. Имена, детали. В летописи нет имени князя. А он мне сказал. Ярополк Всеволодович. Я проверил. Такой князь был. И битва была. Всё сходится. Лена присвистнула. — И ты молчал? — А что я должен был сказать? «Виктор Степанович, я разговаривал с мёртвым князем, он сказал, что вы неправы»? Лена фыркнула. Потом засмеялась. Потом посмотрела на него и сказала: — Ты знаешь, я бы подумала, что ты с катушек съехал. Если бы не одно. — Что? — Ты не врёшь. Я вижу, когда ты врёшь. У тебя плечо дёргается иначе. — У меня плечо дёргается всегда. — Вот именно. Я научилась различать. Когда ты врёшь — дёргается чаще и резче. А сейчас — ровно. Как когда ты правду говоришь. Она подошла к нему, взяла за рукав. — Слушай. Если это правда — это не просто круто. Это… это меняет всё. Ты можешь узнать то, что никто не знает. То, что не написано в летописях. — Я знаю, — тихо сказал Кирилл. — И ты сидишь, и молчишь? — Лена всплеснула руками. — Кир, ты понимаешь, что это? Это же сенсация! Ты можешь переписать историю! Не в смысле придумать, а в смысле — узнать, как было на самом деле! — И кто мне поверит? — спросил он. — «Аспирант с синдромом Туррета разговаривает с мёртвыми князьями». Это даже не желтуха — это диагноз. Лена замолчала. Она была журналистом, и понимала в публикациях, сенсациях и доверии читателей больше, чем он. — Ты прав, — сказала она после паузы. — Так никто не поверит. Нужны доказательства. — Какие доказательства? Я не могу принести кусок летописи, которого нет. — А что ты можешь принести? Что ты узнал такого, чего никто не знает, но что можно проверить? Кирилл задумался. — Имя, — сказал он. — Ярополк Всеволодович. В летописи он не назван по имени. Но если я найду подтверждение в других источниках… — Археология, — подхватила Лена. — Там, где была битва, могут быть находки. Или в других летописях. Или в зарубежных. — Это займёт месяцы. — А ты не торопись. — Лена взяла его за плечи, заглянула в глаза. — Слушай. Ты сейчас не один. Я в деле. Я журналист, я умею искать информацию, умею проверять, умею задавать вопросы. Если у тебя есть что-то, что можно проверить — мы это проверим. Вместе. — Лена… — Не спорь. — Она отпустила его, взяла телефон. — Давай так. Ты идёшь в комнату, пишешь всё, что узнал от своего князя. Все детали. Имена, даты, места, всё, что он сказал. А я начинаю копать. Если найдём подтверждение — тогда можно будет думать, как это предъявить Степанычу. — Степанычу? — Кирилл чуть не поперхнулся. — Ты хочешь сказать Степанычу? — А кому? Он твой научный руководитель. Если ты принесёшь ему доказательства, которые переворачивают его представления о событиях, он не сможет их проигнорировать. Он же учёный. Несмотря на всё. Кирилл представил лицо Виктора Степановича, когда он услышит: «Я разговаривал с князем Ярополком Всеволодовичем, и он сказал…» — Он меня на смех поднимет, — сказал Кирилл. — Не поднимет, если у тебя будут доказательства. — Лена ткнула его пальцем в грудь. — Иди работай. А я — в интернет. Она развернулась и ушла в свою комнату, оставив Кирилла стоять в коридоре с кружкой в руке. Он посмотрел на дверь, за которой она скрылась. Потом на свою кружку. Потом на стену с рожицей, у которой был кривой глаз. — Гусь, — сказал он тихо. Плечо дёрнулось. Но он улыбнулся. Впервые за много дней. Две недели они работали как одержимые. Кирилл проводил часы в архивах, в библиотеке, в своей комнате. Он экспериментировал с текстами — пробовал входить в разные фрагменты, проверял, какие из них «откликаются». Оказалось, что не все. Только те, где была сильная эмоция. Боль. Страх. Отчаяние. Или, наоборот, ярость, надежда, любовь. Чем сильнее было чувство человека, писавшего или переживавшего событие, тем легче было провалиться. Он научился вызывать провалы почти по желанию. Нужно было закрыть глаза, представить текст, прочувствовать его — и мир расплывался. Иногда он видел сцены, иногда — слышал голоса, иногда просто чувствовал запахи или ощущения. Но каждый раз он возвращался с новой информацией. Имена, которых не было в летописях. Детали битв. Причины решений. Лица людей, которые тысячу лет назад смеялись, плакали, умирали, надеялись. Лена в это время сидела в интернете, в библиотеках, в архивах. Она звонила знакомым историкам из других университетов, писала запросы в музеи, рылась в оцифрованных документах. — Это безумие, — сказала она на десятый день, вваливаясь к Кириллу в комнату с пачкой распечаток. — Я нашла. — Что? — Твоего князя. Ярополка Всеволодовича. — Она бросила распечатки на стол. — В Ипатьевской летописи. В позднем списке. Там есть упоминание, что в 1096 году Ярополк Всеволодович потерпел поражение от половцев и был вынужден заключить мир. Одной строкой. Но имя есть. Кирилл схватил распечатки, пробежал глазами. Древнерусский текст, знакомые буквы. И в самом низу — имя. Ярополк Всеволодович. — Это… — он не мог подобрать слова. — Это не всё, — сказала Лена. — Я нашла ещё кое-что. В немецких хрониках того же периода есть упоминание о русском князе, который просил убежища у императора после поражения. Имя не названо, но даты совпадают. Она села на кровать, выдохнула. — Кир, это не совпадение. Ты не мог этого знать. Имя не фигурирует в Новгородской летописи, с которой ты работал. Ты его не вычитал, не вывел из контекста. Ты его… услышал. — От мёртвого князя, — закончил Кирилл. — От того, кто там был, — поправила Лена. — Не важно, как это назвать. Важно, что это правда. И это можно доказать. Она взяла одну из распечаток, ткнула пальцем в строчку. — Смотри. Здесь, в Ипатьевской, сказано, что мир был заключён «с дарами многими». А в Новгородской — просто «мир и дары». Ты сказал, что князь рассказывал, как вёз дары хану, и это было унизительно. Ты откуда это взял? — Я видел, — сказал Кирилл. — Шатёр, хана, меха, серебро. Князь протягивал, и у него дрожали руки. — Вот. — Лена откинулась на спинку стула. — Это то, что можно предъявить. Не как «я разговаривал с призраком», а как «я провёл текстологический анализ и реконструировал события на основе скрытых деталей». — Лена, это ложь. — Это защита. — Она посмотрела на него твёрдо. — Кир, ты хочешь, чтобы твою работу приняли? Чтобы Степаныч поверил? Чтобы диссертация имела смысл? Тогда мы должны подать это как научное открытие, а не как мистику. Кирилл молчал. — Я не говорю, что мы будем врать, — продолжила Лена. — Мы просто… опустим детали. Скажем, что ты пришёл к этим выводам путём анализа текста, сравнения источников, реконструкции событий. Всё. — Это нечестно. — А что честно? Сказать правду и попасть в психушку? Или промолчать, и пусть твой князь останется без имени, а его поражение — просто «кре́пко» в летописи? Кирилл посмотрел на распечатки. На имя, которое он узнал от человека, умершего тысячу лет назад. На строчку, которая подтверждала его правоту. — Ладно, — сказал он. — Но сначала я должен поговорить со Степанычем. Без доказательств. — Ты с ума сошёл, — сказала Лена. — Я должен знать, сможет ли он меня услышать. Если я приду к нему с доказательствами и скажу «я это узнал из анализа», он поверит в анализ. Но не в меня. А если я приду без доказательств и скажу правду… — Он подумает, что ты сумасшедший. — Или, — Кирилл поднял голову, — он задумается. Он старый. Он всю жизнь изучает эти тексты. Может, он тоже чувствовал, что там что-то не так. Может, он тоже хотел знать правду. Лена покачала головой. — Ты наивный, как мой брат, — сказала она. — Ладно. Иди. Но я пойду с тобой. — Зачем? — Чтобы если Степаныч начнёт вызывать санитаров, я успела тебя вытащить. — Она улыбнулась, но глаза оставались серьёзными. — И чтобы записать. На диктофон. Для истории. Виктор Степанович сидел в своём кабинете, когда они вошли. На столе стояла чашка с чаем — хороший знак, но Кирилл уже не верил в хорошие знаки. — Здравствуйте, — сказал он, закрывая дверь. Лена осталась стоять у стены, сложив руки на груди. Наблюдатель. — Здравствуй, Кирилл. — Степаныч поднял глаза, увидел Лену, удивился. — И Лена. Вы вместе? — Мы по одному вопросу, — сказал Кирилл, садясь напротив. — Виктор Степанович, я хочу с вами поговорить о том фрагменте летописи. О битве 1096 года. Степаныч отложил ручку, снял очки. — Я помню, — сказал он. — Ты тогда сказал, что князь ошибся, не дождавшись подмоги. Я попросил тебя аргументировать. — Я аргументировал, — сказал Кирилл. — В новой главе. Он достал из рюкзака распечатку, положил на стол. Степаныч взял, надел очки, начал читать. Кирилл смотрел на его лицо, на то, как меняется выражение. Удивление. Недоумение. Изумление. — Это… — Степаныч поднял голову. — Это имя. Ярополк Всеволодович. Откуда? — Из Ипатьевской летописи, — сказал Кирилл. — Поздний список. Я нашёл упоминание. — Я знаю Ипатьевскую, — Степаныч нахмурился. — Там нет подробностей битвы. Только имя и факт поражения. — А я восстановил подробности, — сказал Кирилл. — Из контекста. Из анализа. Из… — он запнулся. — Из того, что текст мне подсказал. Степаныч смотрел на него поверх очков. Взгляд у него был странный — не скептический, не раздражённый. Внимательный. — Подсказал, — повторил он. — Как? Кирилл глубоко вдохнул. Плечо дёрнулось, но он не обратил внимания. — Виктор Степанович, вы когда-нибудь чувствовали, работая с древними текстами, что они… живые? Что там, за буквами, есть кто-то, кто хочет рассказать вам правду? Тишина. Лена замерла у стены. Степаныч медленно положил распечатку на стол, снял очки. — Кирилл, — сказал он тихо. — Ты о чём? — Я о том, что в этих текстах есть то, что не вычитаешь. То, что чувствуешь. Я не знаю, как это объяснить. Но я… я знаю, что князя звали Ярополк. И что подмога опоздала на полдня. И что он сидел под берёзой и плакал, потому что всех потерял. Степаныч откинулся на спинку кресла. Смотрел на Кирилла долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на Лену. Она стояла, не двигаясь, но в глазах её было что-то — поддержка? Настороженность? — Кирилл, — сказал Степаныч, — ты хочешь сказать, что у тебя были… видения? Кирилл хотел сказать «нет». Хотел повернуть обратно, к «научному анализу», к «контексту», к чему угодно, лишь бы не произносить это слово вслух. Но он вспомнил князя. Его руку на своём плече. Его голос: «Запомни. Меня никто не помнит, да?» — Да, — сказал Кирилл. — Видения. Я проваливаюсь в тексты. Я вижу то, что было. Я разговариваю с теми, кто там жил. Степаныч не засмеялся. Не вызвал санитаров. Он сидел, смотрел на Кирилла, и лицо у него было такое, будто он только что увидел призрака. — Ты серьёзно? — спросил он. — Серьёзно. — И ты утверждаешь, что твой… опыт… дал тебе информацию, которая подтверждается источниками? — Да. Имя. Детали битвы. Даже эмоции. Всё сходится. Степаныч помолчал. Потом встал, подошёл к окну, посмотрел на двор, где когда-то дрались два мужика. Сейчас там было пусто. — Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я всю жизнь работаю с этими текстами. Я знаю каждую букву, каждую строчку. Я думал, что знаю о них всё. Но иногда, когда я читаю, особенно ночью, в тишине… мне кажется, что я слышу голоса. Не слова — интонации. Боль. Усталость. Отчаяние. Он повернулся. — Я всегда считал, что это игра воображения. Профессиональная деформация. А теперь ты приходишь и говоришь, что видишь. По-настоящему. — Я не знаю, по-настоящему ли, — сказал Кирилл. — Я знаю только, что это правда. Информация, которую я получаю, подтверждается. Степаныч вернулся к столу, сел, взял распечатку. Перечитал, положил. — Ладно, — сказал он. — Допустим. Ты видишь. Ты разговариваешь. Что ты хочешь от меня? — Чтобы вы поверили, — сказал Кирилл. — Не в видения. В информацию. В то, что я могу узнать то, чего никто не знает. И что это может быть научной работой. Степаныч посмотрел на него долгим взглядом. Потом перевёл взгляд на Лену. — А вы? — спросил он. — Вы в этом участвуете? — Я проверяю информацию, — сказала Лена. — Нахожу подтверждения. То, что Кирилл говорит, — это не фантазии. Это данные, которые можно верифицировать. — Данные, — повторил Степаныч. — Полученные из видений. — Полученные из работы с текстом, — твёрдо сказала Лена. — А как именно — вопрос методологии. Степаныч усмехнулся. Первый раз за весь разговор. — Вы, журналисты, умеете формулировать, — сказал он. — Ладно. Вот что я скажу. Я не верю в видения. Я верю в факты. Если вы принесёте мне факты, которые подтвердят вашу реконструкцию событий, я признаю её научной. А как вы их получили — ваше дело. Он поднял палец. — Но, Кирилл. Будь осторожен. Если то, что ты говоришь, правда, — это не просто диссертация. Это нечто большее. И это может быть опасно. Не для тебя. Для всего, что мы знаем об истории. — Я понимаю, — сказал Кирилл. — Понимаешь ли? — Степаныч посмотрел на него внимательно. — Ты не первый, кто слышит голоса из прошлого. В истории науки были такие случаи. И они редко заканчивались хорошо. — Я знаю, — сказал Кирилл. — Но я не могу остановиться. Князь просил, чтобы его вспомнили. Не как «кре́пко», а как человека, который ошибся, потерял всех и плакал под берёзой. Он имеет право на правду. Степаныч долго молчал. Потом снял очки, протёр их, надел обратно. — Напиши главу, — сказал он. — С именами, датами, ссылками на источники. А то, что между строк… — он помолчал, — оставим между строк. Кирилл кивнул, встал. Лена открыла дверь, пропуская его вперёд. — Кирилл, — окликнул Степаныч. Он обернулся. — Тот князь… Ярополк… он сказал ещё что-нибудь? Кирилл посмотрел на старого профессора, в его усталые глаза, на руки, которые держали распечатку с именем, которого не должно было быть в этом тексте. — Он сказал, что победителей помнят, — ответил Кирилл. — А проигравших — нет. Но и у них есть что рассказать. Степаныч кивнул, опустил глаза. — Ступай, — сказал он. — Работай. В коридоре Лена выдохнула, схватила Кирилла за рукав. — Ты видел его лицо? — прошептала она. — Он поверил. Не в видения, но в тебя. — Или в князя, — сказал Кирилл. — Какая разница. — Лена улыбнулась. — Теперь у нас есть цель. Найти доказательства. Подтвердить каждую деталь. И тогда… — И тогда я напишу диссертацию, которую никто не сможет опровергнуть, — закончил Кирилл. — Не только. — Лена посмотрела на него серьёзно. — Тогда Ярополк Всеволодович перестанет быть просто строчкой в летописи. Он станет человеком. Который ошибся, потерял всех и плакал под берёзой. Кирилл посмотрел на неё. Потом на дверь кабинета, за которой остался старый профессор, перечитывающий распечатку с именем, которое он никогда не видел в этом тексте. — Пошли, — сказал Кирилл. — Работать. Они пошли по длинному коридору, и плечо у Кирилла дёргалось, и из горла вырывались свист и щелчки, и Лена шла рядом, не обращая внимания, потому что она уже давно научилась не замечать того, что не важно. Важно было другое. Где-то, в глубине веков, князь Ярополк Всеволодович смотрел на своих лошадей и ждал, когда его историк вернётся. А историк возвращался.