Глава 2. Часть 6. Очаг без огня.

Поместье Фростов встретило её тишиной. Особняк стоял на холме, окружённый вековыми дубами, чёрными и голыми в зимнем свете. Дорожка к входу была расчищена до последней песчинки — ни снежинки, ни соринки. Домовые эльфы трудились не покладая рук, чтобы угодить хозяину. Софья вошла в холл. Высокие потолки, мраморный пол, чёрно-белая плитка, на стенах — портреты предков, которые провожали её холодными взглядами. В камине горел огонь, но тепла от него не было — только свет, декорация. — Мисс Софья, — прошелестел голос, и из тени выступил старый эльф Тинки в накрахмаленной наволочке с гербом Фростов. — Хозяин ждёт вас в кабинете. Сразу как прибудете. Софья сглотнула. — Спасибо, Тинки. Я только вещи оставлю. — Хозяин сказал: сразу, — эльф склонил голову, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие. — Я провожу. Она оставила клетку с совой у лестницы и пошла за эльфом через анфиладу холодных залов. Сердце колотилось где-то в горле. Кабинет отца находился в самом конце коридора, за тяжёлой дубовой дверью, украшенной серебряной змеёй. Тинки постучал, приоткрыл дверь и исчез, оставив Софью одну на пороге. — Войди. Она вошла. Отец сидел за массивным столом красного дерева, заваленным пергаментами. При её появлении он даже не поднял головы. — Садись. Она села на самый краешек стула напротив, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Идеальная осанка. Идеальная поза. Её учили этому с трёх лет. Минута прошла в молчании. Две. Три. Наконец отец отложил перо и поднял на неё глаза. Холодные, серые, пустые. — Директор Дамблдор отказался переводить тебя на Слизерин, — сказал он без предисловий, слегка скривив лицо. — Я ожидал этого. Старый дурак всегда был сентиментален. Софья молчала. — Это не значит, что я сдался, — продолжил отец. — Пока ты живёшь под моей крышей, ты подчиняешься моим правилам. В этой школе, куда ты, к моему глубочайшему сожалению, вернёшься после каникул, ты будешь вести себя подобающе. Никакой дружбы с отребьем. Никаких фамильярностей с учителями. Ты — Фрост. Ты выше этого. Поняла? — Да, отец. — Я не слышу. — ДА, ОТЕЦ. Он кивнул, удовлетворённый. — Твоя мать ждёт тебя в малой гостиной. Можешь идти. Софья встала, сделала реверанс (это было смешно и неуместно, но она делала так всю жизнь) и вышла. В малой гостиной было немногим теплее. Мать сидела у камина с вышиванием — идеальная картина, идеальная поза, идеальная семья. — Софья, дорогая, — она поднялась и чмокнула дочь в щёку, едва касаясь. — Как ты похудела. Плохо кормят в Хогвартсе? — Всё хорошо, мама. — Уверена? Ты выглядишь бледной. Хотя это тебе идёт. Ты всегда была бледной, как я в молодости. — Мать улыбнулась той же пустой улыбкой, что и всегда. — Твой брат приедет завтра. Он так ждал каникул, чтобы увидеть тебя. Внутри у Софья всё похолодело ещё сильнее. — Деймон? Он... он приезжает? — Конечно, дорогая. Это же Рождество. Семья должна быть вместе. --- Ночью Софья лежала в своей огромной кровати под черным балдахином и смотрела в потолок. Комната была той же, что и всегда: розовые пыльные обои (мать выбрала, когда Софье было пять, и с тех пор ничего не меняли), антикварная мебель, фарфоровые куклы на полках, которых она ненавидела. Всё чужое. Всё не её. Она достала из-под подушки маленький свёрток от Джорджа. Развернула бумагу. Внутри лежал самодельный брелок — маленькая львица, вырезанная из дерева и раскрашенная золотой и алой краской. Неровная, чуть кривобокая, с весёлой мордой и смешно торчащей гривой. На обороте было выцарапано: «Чтобы помнила, кто ты. Дж.» Софья прижала львицу к груди и впервые за многие годы заплакала. Не от боли. От того, что где-то далеко, в тёплом, шумном, бедном доме, кто-то думал о ней и вырезал для неё эту смешную деревянную игрушку. --- На следующее утро приехал Деймон. — Сестра! — он распахнул объятия, едва войдя в столовую, и Софье пришлось позволить себя обнять. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то ещё, неприятным, мускусным. Он был выше неё на голову, широкоплечий, красивый той холодной, неправильной красотой, которая пугала. — Ну, рассказывай, как твой Гриффиндор? — спросил он, усаживаясь за стол и накладывая себееды. — Всё ещё дружишь с рыжими оборванцами? — Они не оборванцы, — тихо сказала Софья. — О, правда? — Деймон усмехнулся. — А кто же они? Чистокровные, как мы? Или, может, полукровки, которые мечтают пролезть в высшее общество через постель? — Деймон. — осадила его мать без особого жара. — Что? Я просто спрашиваю. Интересно же, чем живёт наша маленькая бунтарка. — Он обвёл её взглядом, слишком долгим, слишком пристальным. — Ты выросла, сестрёнка. Похорошела. Софья опустила глаза в тарелку и не поднимала их весь завтрак. В кармане платья, прижатая к бедру, лежала деревянная львица. Тёплая. Живая. Единственная настоящая вещь в этом доме...