Глава 4. Часть 15. Бриллиантовая четвёрка.

Их было четверо. Софья пришла последней, но каким-то образом стала той, вокруг которой всё держалось. Не потому, что была громче или сильнее. Просто она умела слушать. И когда она слушала, у других появлялось ощущение, что они не одиноки. Их дружба не случилась в один день. Она росла медленно, как дерево, которое сначала пускает корни в землю, и только потом выпускает листья. Сначала они были просто соседками по комнате. Потом — теми, с кем можно позавтракать. Потом — теми, с кого можно списать домашнее задание. Они стали чаще собираться вместе. Не по делу, не за учёбой — просто так. Иногда говорили, иногда молчали, иногда спорили о глупостях, иногда слушали, как Эбби рассказывает про свою кошку. Постепенно, незаметно, они перестали быть просто соседками и стали кем-то большим. У них появились свои ритуалы. Негромкие, не для чужих глаз. Каждое воскресенье после ужина они собирались в спальне. Эбби заваривала чай — она единственная умела делать его не слишком крепким и не слишком сладким. Лилия разливала по чашкам, строго следя, чтобы всем досталось поровну. Линда молчала и смотрела в окно, иногда вставляя короткие замечания, от которых все замолкали. А Софья слушала и улыбалась. Они могли говорить об уроках, о профессорах, о близнецах или других мальчиках — или просто молчать. Тишина не была неловкой. Она была частью их дружбы. Иногда они играли вместе в карты или в плюй-камни. Когда кому-то снились кошмары, она знала: утром на тумбочке появится шоколадка и записка: «Я рядом». Никто не спрашивал, что снилось. Никто не лез в душу. Просто оставляли сладость и тихо уходили. Этого было достаточно. А Эбби просто любила обниматься. Когда кто-то получал плохое письмо из дома — а такое случалось почти с каждой, — остальные не задавали вопросов. Они просто садились рядом и молчали. Иногда одна из них клала руку на плечо. Иногда отодвигала чашку с чаем ближе. Иногда просто сидела, не двигаясь. Этого было достаточно. Но со временем девочки даже стали активно обсуждать письма и критиковать их. Это превратилось в веселое занятие. Лилия Стоун. Лилия Стоун была той, кто никогда не повышал голос. Но когда она говорила, её слушали. Она выросла в доме, где книги стояли выше людей, а тишина ценилась больше, чем разговоры. Её отец, Теодор Стоун, работал в Министерстве магии и приходил домой поздно. Мать, Кэтрин, была тихой женщиной с мягкими глазами, которая не лезла в дела дочери, если та не хотела, но всегда была рядом, если та просила. У Лилии была младшая сестра, Виктория, которой она тайком показывала простые заклинания, когда родители не видели, и рассказывала ей о Хогвартсе. В их доме не было холодных стен и каменных лиц. Но было правило: будь лучшим. Не потому, что иначе накажут. Потому что так принято. Лилия привыкла быть лучшей. Лучшие оценки, лучшие ответы, лучшая осанка. Она не жаловалась на это — ей нравилось учиться, да и стремиться к лучшему. Ей нравилось, когда профессора хвалили её работы. Ей нравилось, когда отец, прочитав табель успеваемости, молча кивал. Это была их версия «я горжусь тобой». В Хогвартсе Лилия быстро нашла своё место. Она не стремилась быть в центре внимания, но и в тени не пряталась. У неё был острый язык, который она не всегда сдерживала, и привычка поправлять других, когда те ошибались. Это не делало её популярной. Но это делало её незаменимой. С близнецами Уизли у неё сложились особые отношения. Фред и Джордж вечно дразнили её за любовь к книгам, а она вечно закатывала глаза на их выходки. Лилия была той, кто организовывал, проверял, напоминал. Когда Эбби забывала про домашнее задание, Лилия подсовывала ей свои записи. Когда Софья замыкалась в себе, Лилия не лезла с расспросами, но оставалась рядом. Когда Линда исчезала в библиотеке на несколько часов, Лилия знала, где её искать. Она не была душой компании. Она была её опорой. Лилия казалась холодной и неприступной, но это только на первый взгляд. Она просто не привыкла показывать эмоции при всех. С подругами она могла быть мягче, но даже тогда не переставала быть собой — прямой, честной, немного резкой. Софья ценила её за это. Лилию не нужно было жалеть. С ней нужно было дружить. Однажды Софья спросила её: «Ты всегда такая уверенная?» Лилия подумала и ответила: «Нет. Но я стараюсь выглядеть уверенной, чтобы это было так. Со временем это становится привычкой». Софья засмеялась. Лилия улыбнулась в ответ. Иногда Лилия рассказывала о Виктории — как та пытается колдовать втайне от родителей, как обижается, что она ещё мала для Хогвартса, как пишет Лилии длинные письма с кучей вопросов. В её голосе не было зависти или горечи — только тёплая, почти материнская забота. Софья смотрела на Лилию и думала: у неё есть хорошая семья. Не идеальная — там тоже были свои сложности, свои правила, свои невысказанные ожидания. Но Лилию любили. И она умела любить в ответ. И Соня бы ценила такое выше всего, если бы имела такую семью. Эббигейл Браун. Эббигейл Браун родилась в семье, где магия была тайной для окружения. Её мать, Элинор, была волшебницей из обедневшего чистокровного рода Фоссетт. Отец, Джеймс, был маглом, инженером, который понятия не имел, что его жена умеет колдовать. Элинор вышла замуж по любви и заплатила за это высокую цену — её род отвернулся от неё. Но она не жалела. Она любила мужа, любила дом, который они построили вместе, и любила дочь, которая родилась с магией в крови. Джеймс Браун был хорошим отцом: заботливым, добрым, немного рассеянным. Он чинил технику, возился в гараже и не задавал лишних вопросов. Почему у дочери иногда светятся пальцы? Наверное, игра света. Почему книги сами собой открываются на нужной странице? Наверное, сквозняк. Джеймс не хотел знать правду. Или не был готов. Эбби росла с ощущением двойной жизни. Дома — обычная девочка, которая ходит в школу и помогает отцу в гараже. Втайне от всех — та, кто может зажечь свечу одним щелчком и заставить перья парить в воздухе. Когда письмо из Хогвартса пришло, Эбби показала его отцу. Он прочитал и улыбнулся: «Какая красивая шутка. Кто это придумал?» Эбби улыбнулась в ответ и не стала объяснять. Она спрятала письмо в ящик стола, а ночью мать прочитала его и обняла дочь. «Ты поедешь, — сказала она. — Я придумаю, как объяснить отцу». В Хогвартсе Эбби расцвела. Здесь не нужно было прятаться, не нужно было объяснять, почему книги левитируют, а свечи загораются сами. Здесь можно было просто быть собой. Эбби была самой доброй из всех. Она обнимала, когда нужно было обнять. Она молчала, когда нужно было помолчать. Она не задавала лишних вопросов, не лезла в душу, но её присутствие всегда было тёплым — как плед в холодную ночь. Подруги ценили её за это. Она была главным солнышком в компании. Лилия, которая не привыкла к тактильным проявлениям чувств, научилась принимать объятия Эбби. Софья, которая боялась доверять, научилась открываться и даже радовалась и заражалась радостью Эбби. Линда, которая редко говорила о себе, иногда вдруг выдавала что-то личное — и только Эбби умела слушать так, что слова лились сами. Только с ней Линда иногда раскрывалась, а Эбби хранила этот их маленький общий секрет. Эбби была солнечным зайчиком компании. Она не умела долго грустить, не держала зла, не помнила обид. Она была оптимисткой, которая верила, что даже в самой плохой ситуации можно найти что-то хорошее. Но за её улыбкой ещё была глубокая эмпатия. Эбби чувствовала настроение других лучше, чем кто-либо. Она знала, когда Софье нужна тишина, когда Лилии — поддержка, когда Линде — просто чьё-то присутствие. Эбби могла растрогаться от любого рассказа или милого зверька, и это было мило. Однажды Софья спросила её: «Откуда ты знаешь, что мне грустно?» Эбби ответила: «Твои плечи. Когда тебе грустно, ты их опускаешь. А когда радостно — расправляешь». Софья не знала, что так делает. Но с тех пор, когда ей было плохо, она искала Эбби. Линда. О Линде никто ничего не знал. Она появилась в их комнате в первый день, молча заняла кровать у окна и уткнулась в книгу с мрачным названием. Короткие тёмные волосы, веснушчатое лицо, серо-голубые глаза, которые смотрели так, будто видели больше, чем должны. Она почти не говорила, и сначала Софья думала, что Линда просто стесняется. Потом — что не хочет с ними дружить. Потом поняла: Линда просто не видела смысла в пустых словах. Линда не рассказывала о семье. На вопросы отвечала коротко или не отвечала вовсе. Из случайных фраз и недомолвок подруги знали только, что она из магловской семьи, что мать умерла, когда Линде было семь, что отец не справился с горем, начал пить и в конце концов отказался от дочери. Её отправили к бабушке — старой, злой женщине, которая не хотела возиться с ребёнком. Когда пришло письмо из Хогвартса, бабушка прочитала его, усмехнулась и сказала: «Скатертью дорога». Линда никогда не ездила домой на зимние каникулы. Она оставалась в Хогвартсе — говорила, что готовится к экзаменам. Подруги не спрашивали. Они догадывались, но не лезли. У Линды была старая потрёпанная книга по магловедению, которую она носила с собой везде. Никто не знал, почему эта книга так важна для неё. И маленький медальон, который она никогда не снимала. Внутри медальона была пустота. Или нет? Никто не знал. Линда почти не говорила. Но когда говорила, её слушали. Потому что она не тратила слов на пустое. Она наблюдала, анализировала, делала выводы — и только потом открывала рот. Её замечания часто били прямо в цель, и Софья иногда думала, что Линда видит больше, чем должны видеть глаза. Она не любила, когда к ней прикасались. Но однажды, когда Эбби было плохо, Линда сама положила руку ей на плечо. Это был первый и последний пока раз, когда она сделала это добровольно. Линда не умела утешать словами. Но она умела быть рядом. Сидеть молча в одной комнате. Подвинуть чашку с чаем ближе. Оставить на тумбочке шоколадку и исчезнуть. Это был её способ говорить: «Я здесь». Однажды ночью, когда Софья не спала после очередного кошмара, она увидела Линду на подоконнике у своей кровати. Та сидела, обхватив колени руками, и смотрела на луну. На ней была тонкая пижама, хотя за окном уже было холодно, и она не зажигала свет — только лунный свет падал на её лицо, делая его почти прозрачным. Линда не уточнила, какие сны ей снятся. А Софья не спросила. Они просто сидели на подоконнике вдвоём и смотрели, как луна ползёт по небу, пока за окном не начал светать рассвет. Это был их первый настоящий разговор. И после него они стали чуть ближе. Ненамного — Линда не умела открываться. Но Софья чувствовала: между ними возникло что-то, что не нужно объяснять словами. У них не было общей крови. Они были не сёстрами — они были чем-то большим. Когда Софья смотрела на подруг, она видела не просто девочек из своей комнаты и факультета. Она видела тех, кто останется с ней, даже если весь мир отвернётся. Лилию, которая не умеет плакать, но научилась улыбаться. Эбби, которая укутывает в тепле всех, кто ей дорог, даже когда холодно самой. Линду, которая знает больше, чем говорит, и всегда оказывается рядом в самый нужный момент. Их дружба не была громкой. Они не давали клятв, не писали кровью. Они просто жили рядом — день за днём, месяц за месяцем. Они спорили о домашних заданиях, смеялись над шутками близнецов, молчали у камина. И когда одна из них падала, остальные подставляли плечи. Софья не знала, как назвать то, что их связывало. Может быть, это и была семья. Не та, в которую рождаются, а та, которую выбирают. И она была рада, что выбрала именно их. Она нашла свой самый ценный бриллиант.