Глава 4. Часть 17. Сквозь холодные стены.

Июль — август 1992 года. Поместье Фростов. Платформа 9¾ осталась позади, а вместе с ней — смех, шум, тепло и всё, что делало её жизнь счастливой. Софья стояла у окна в купе поезда, который увозил её обратно в особняк, и смотрела, как зелёные поля Англии сменяются серыми пригородами Лондона. В руках она сжимала письмо от Джорджа, которое прочитала уже раз десять, но всё никак не могла убрать в карман. «Не грусти. Мы будем писать. И я придумаю, как тебя вытащить отсюда, если станет совсем невмоготу. Обещаю.» Она улыбнулась, читая эти строки, но улыбка была грустной. Он не понимал, что такое «совсем невмоготу» в доме Фростов. Он не знал, каково это — просыпаться каждое утро в комнате, где всё напоминает о том, что ты здесь чужая. Но она не хотела, чтобы он знал. Она хотела, чтобы он помнил её той, кто смеётся над его шутками и сияет от счастья, когда он рядом. Поезд замедлил ход. Софья глубоко вздохнула, расправила плечи, скрыла под идеальной осанкой дрожь внутри. Она снова вошла в роль. Особняк встретил её привычной тишиной. Высокие двери, тяжёлые портьеры, мраморный пол, отражающий тусклый свет люстры и свечей. В воздухе пахло полированным деревом, старым воском и чем-то ещё — тем самым, чем пахнет в домах, где не живут, а существуют. Как в музее, который открыт для посещения, но никто не хочет в него заходить. — Младшая госпожа Фрост, — раздался тихий голос, и из тени выступил старый домовой эльф Тинки. — Хозяин ждёт вас в кабинете. Сразу, как только прибудете. Он велел передать, чтобы вы не задерживались. — Спасибо, Тинки, — сказала Софья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я только оставлю вещи. — Хозяин сказал: сразу, мисс, — эльф опустил глаза, но в его голосе послышалась лёгкая виноватая нотка. — Прошу прощения, мисс. Я отнесу ваши вещи в вашу комнату. Софья кивнула. Она не злилась на эльфа. Тинки был таким же пленником этого дома, как и она. Она оставила чемодан у лестницы и пошла по длинному коридору, мимо портретов предков, которые следили за ней холодными, осуждающими взглядами. Каждый шаг отдавался эхом, а из рам слышался тихий шёпот. «Снова эта девчонка. Позорище.» «Никакая она не Фрост. Никогда не была и не будет.» «Септимус совсем её распустил. Позор для всех нас.» Софья ускорила шаг, стараясь не слышать, но голоса не замолкали. Она зажмурилась и пошла быстрее. Кабинет отца был таким же, как всегда: тяжёлая дубовая мебель, запах старого пергамента, холодный камин, в котором никогда не горел настоящий огонь. Септимус Фрост сидел за столом, и когда Софья вошла, он даже не поднял головы. Она остановилась у двери и ждала. Она знала этот ритуал. Отец всегда заставлял её ждать, чтобы показать, кто здесь главный. Он поднял глаза только через минуту, закончив что-то писать пером и отложив его в сторону. — Садись. Она села на край стула, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Она смотрела прямо перед собой, чуть ниже его глаз — так учила мать: не смотреть в глаза, но и не опускать голову, глядя куда-то в стол. — Твои оценки, — сказал он, пробегая взглядом по пергаменту, который держал в руках. — Приемлемо. Как обычно. Ты хотя бы не позоришь фамилию в учёбе. Это единственное, что тебя оправдывает. Он отложил пергамент и посмотрел на неё в упор. — У меня есть сведения, что ты продолжаешь общаться с теми рыжими. С Уизли. Софья робко посмотрела на отца и тихо ответила: — Они мои друзья, отец. — Они не твои друзья, — тихо, но жёстко сказал Септимус. — Они — позор чистокровного общества. Нищие, невоспитанные, предающие свою кровь, скрещивая себя с полукровками и грязнокровками. Я ясно выражался, когда говорил, что общение с ними недопустимо для члена семьи Фрост. Ты ослушалась. Он замолчал, и в комнате повисла тяжёлая тишина. Софья чувствовала, как его взгляд давит на неё, как давит каждый предмет в этой комнате — книги, статуэтки, тяжёлые портьеры на окнах. Всё здесь было создано, чтобы подавлять. — Лето проведёшь в поместье, — сказал он, наконец, откидываясь на спинку кресла. — Поможешь матери с хозяйством. Никаких поездок. Никаких гостей. Ты поняла меня? — Да, отец. — Я не слышу. — ДА, ОТЕЦ. Он кивнул, удовлетворённый. Софья встала, сделала лёгкий реверанс и вышла, плотно закрыв за собой дверь. В коридоре она остановилась, прислонилась спиной к холодной каменной стене и прикрыла глаза. С каждым годом этот разговор отнимал всё больше сил. Она не плакала. Она разучилась плакать в этом доме много лет назад. Но внутри всё сжалось от привычной боли, которая поселилась здесь и никогда не уходила. Остаток дня прошёл в бесконечной суете, за которой не было никакого смысла. Софья перебирала книги в библиотеке, помогала матери с бумагами, слушала, как часы в холле отбивают каждую минуту, словно считая мгновения до того момента, когда она сможет сбежать. Мать почти не смотрела на неё. Она всегда была такой — рядом, но недоступная. Иногда Софья ловила её взгляд, который говорил: «Я здесь, я рядом, я не могу». Но мать молчала. В этом доме все молчали, даже стены. Деймон избегал её. Это было странно — обычно он находил повод зайти в её комнату, прикоснуться, сказать что-то, от чего у неё внутри всё леденело. Но сегодня его не было. — Он уехал, — сказала мать за ужином, словно прочитав её мысли. — По делам. Не жди его раньше конца недели. Софья облегчённо выдохнула, хотя постаралась скрыть это за глотком воды. Первая ночь дома пришла быстро. Особняк погрузился в тишину, и только ветер за окнами шумел в ветвях старых деревьев. Софья сидела на подоконнике у окна и смотрела на луну и ночь. Дверь приоткрылась почти бесшумно. — Доченька, — раздался тихий шёпот. Мать вошла, присела на край подоконника рядом. Софья почувствовала знакомое прикосновение — тёплую ладонь, которая гладила её по голове. — Ты не спишь, — сказала мать. — Не хочу, — ответила Софья. — Снится плохое. — Что снится? Софья хотела сказать. Хотела рассказать про Деймона, про его взгляды, про его руки, которые находили её даже в темноте. Она хотела сказать, что боится засыпать, потому что во сне всё повторяется. Но вместо этого она промолчала. — Ты всегда была такой, — тихо сказала мать, — слишком взрослой для своих лет. Ты слишком много видишь, Софья. Иногда это хорошо. Иногда — нет. — Я хочу уехать отсюда, — прошептала Софья. — Навсегда. Я не хочу жить в этом доме, где меня не любят. Мать замолчала. На мгновение Софье показалось, что она уйдёт, не ответив. Но мать наклонилась и поцеловала её в лоб, приобняла. — Ты уедешь, — сказала она. — Когда-нибудь. Ты уедешь, и я буду знать, что хотя бы ты наконец счастлива, моя девочка. — А ты? — Я… я слишком долго здесь, я должна оставаться здесь. — Мать улыбнулась, и в этой улыбке было столько боли, что у Софьи защипало в глазах. — Но ты — ты сможешь. Я верю в это. Ты сильнее меня. Она ушла так же тихо, как и пришла. А Софья долго сидела в темноте, сжимая в руке деревянную львицу — маленький символ тепла, который был у неё. Её талисман. Её напоминание о том, что где-то есть жизнь, в которой она нужна. Дни в особняке тянулись медленно. Софья просыпалась, завтракала, читала, гуляла по саду, обедала, снова читала, ужинала, опять читала и ложилась спать. Это была бесконечная, монотонная рутина, которая почти не отличалась от тюрьмы. Письма от близнецов приходили каждую неделю. Они писали о Норе, о том, как Фред пытался взорвать курятник, о том, как Молли гонялась за ними и пыталась отлупить их прямо в саду, а потом как они были наказаны. И это в то время, как Софья сидела в своей холодной комнате и читала их письма, мечтая оказаться там. «Забавно, как ты пишешь мне о всех этих приключениях, пока я сижу в библиотеке и смотрю на часы, как они тикают» — написала она в ответ на одно из писем. Письма от близнецов были её спасением. Она перечитывала их по несколько раз, пока строки не начинали расплываться перед глазами. «Мы придумали идею для нового товара для будущего магазина. Представляешь, летающие фейерверки, которые взрываются в форме дракона!» — писал Фред. «Мама говорит, что мы её доконаем. Но она всё равно улыбается, когда мы шутим» — добавлял Джордж. Софья улыбалась, читая эти строки, и чувствовала, что мир не рухнул. Где-то там, в другом мире, живут люди, которые думают о ней. Которые ждут её возвращения. Софья также получала письма от девочек. Чаще всех писала Эбби, и писала много, как и Уизли. Лилия и Линда писали реже, но всё же в их письмах тоже чувствовалось приятное, тёплое чувство. 10 августа 1992 года. День рождения. Софья проснулась оттого, что за окном пели птицы. Она открыла глаза, посмотрела на потолок и поняла, что сегодня 10 августа. Ей исполнилось четырнадцать лет. В доме Фростов дни рождения никогда не праздновали. Отец считал это пустой тратой времени. Мать тихо дарила подарок — красивую, но холодную вещь, которая напоминала скорее об обязанности, чем о любви. Деймон в лучшем случае игнорировал этот день. В худшем — находил способ испортить настроение. Софья села на кровати и обвела взглядом комнату. Никаких украшений, никаких подарков, никакого намёка на то, что сегодня особенный день. Так было всегда. Она спустилась вниз. За завтраком мать погладила её по плечу и тихо сказала: — С днём рождения, доченька. И положила рядом маленькую бархатную коробочку. Софья открыла её — внутри оказались серебряные серьги с камнями под цвет её глаз. Красивые. Дорогие. Холодные. — Спасибо, мама, — сказала она и чуть улыбнулась. Отец даже не поднял головы от газеты. — Септимус, — тихо сказала мать. — Сегодня день рождения Софьи. — Я знаю, — ответил он, не отрываясь от чтения. — И что? Софья сжала коробочку в руках и ничего не сказала. Посмотрела на отца, потом молча отложила коробочку в сторону и продолжила завтракать. Весь день она ходила по дому, чувствуя себя невидимкой. Даже прислуга не замечала её. Только часы в холле отбивали минуты, напоминая о том, что время идёт, а жизнь стоит на месте. Она читала книги, которые ей прислали родственники со стороны отца, — все книги были серьёзные и только о магии и власти. Ближе к вечеру она сидела в своей комнате, глядя на заходящее солнце, когда в окно постучали. Она подскочила. К стеклу прижималась маленькая сова — не Белянка, а другая, с клочком пергамента, привязанным к лапке. Софья распахнула окно, и сова влетела внутрь, уронив письмо ей прямо на колени. Она развернула пергамент — и ахнула. Это была открытка. Самодельная, нарисованная волшебная открытка, которая светилась, и из неё вылетали маленькие искорки всех цветов. Внизу красовалась подпись: «С днём рождения, Соня! Твои рыжие хулиганы». Внутри было два почерка — один более аккуратный, другой, наоборот, небрежный и быстрый, будто писали на бегу. «С днём рождения, Соня! Жди. Мы приедем.» «С днём рождения, Соня! Поздравляю тебя с днём рождения! Мы тебе ещё не рассказали, как недавно с Роном мы летали и украли Гарри Поттера у его родственников-магглов прямо на машине папы. Мама была в ярости на нас, ну не на Гарри, конечно. Мы бы так украли и тебя, честно, но папа запер машину в гараже и наложил магический замок. Надеюсь, когда ты увидела нашу открытку, ты улыбаешься, ведь у тебя замечательная улыбка. Не грусти, мы скоро все встретимся.» Ещё минуту она смотрела на открытку, а потом, не выдержав, спрятала её под подушку. Выключила свет, легла на кровать и, прижимая к груди письмо от Джорджа, тихо прошептала: — У тебя замечательная улыбка, Соня. Софья уснула, прижимая к себе письмо, и всю ночь ей снились яркие и радостные сны, где были её друзья и Джордж. Конец августа. Письмо от Джорджа. Прошло три дня. Три долгих, бесконечных дня, в которые Софья почти не выходила из своей комнаты. Она боялась, что отец заметит её состояние. Боялась, что Деймон вдруг заберёт письмо первым. Боялась, что письмо не дойдёт или что Джордж не ответит. А потом сова прилетела. Сова близнецов влетела в открытое окно спальни Софьи и мягко опустилась на подоконник. К её лапке был привязан небольшой пергаментный свиток, перевязанный тонкой золотой нитью. Софья подскочила с кровати и дрожащими пальцами развязала нить. Развернула пергамент. Увидела знакомый почерк, немного корявый, но такой родной, что у неё защипало в глазах от нахлынувших эмоций. «Соня, Я прочитал каждое твоё письмо больше трёх раз. И всё ещё не знаю, что сказать. Я хочу, чтобы ты знала: ты не одна. Ты никогда не была одна, даже когда тебе казалось, что весь мир против тебя. Я не знаю, что происходит у тебя дома. Ты никогда не рассказываешь. Но я вижу, как ты меняешься, когда возвращаешься в Хогвартс. Ты перестаёшь притворяться. Ты становишься светлее. Счастливее. Я хочу, чтобы ты знала: я не перестану писать тебе, и Фред тоже. И я не перестану ждать твои письма. Каким бы ни было это лето — оно закончится. И мы снова увидимся. Держись. Мы скоро увидимся. Твой Джордж.» Софья перечитала письмо трижды — и на четвёртый раз по щеке скатилась слеза. Она редко плакала. Но сейчас, держа в руках его слова, она не смогла сдержаться. Белянка тихо ухнула, будто поняла, и, легко коснувшись клювом её плеча, взлетела в ночное небо. Софья осталась стоять у окна, глядя на звёзды. В конце августа, за несколько дней до отъезда в Хогвартс, случилось то, чего она боялась больше всего. Деймон вернулся. И он был зол. — Ты даже не вышла поприветствовать меня, — сказал он, входя в её комнату без стука. — Это невежливо, сестрёнка. — Ты не заслуживаешь вежливости, — ответила Софья, откладывая книгу. — О, ты всё ещё злишься, — он усмехнулся и закрыл за собой дверь. — Это нормально. Ты всегда злишься на меня. Но это не меняет того факта, что ты моя сестра. И ты никуда не денешься. Софья встала, отступая к окну. Это был её единственный путь к свободе, но она знала, что он не отпустит. — Деймон, уйди, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Или что? — он шагнул ближе. — Позовёшь маму? Она не придёт. А отец… отец даже не заметит, что я здесь. — Деймон, я серьёзно, — сказала Софья, сжимая кулаки. — Уйди. Пока я не начала кричать. — Кричи, — он усмехнулся. — Мне нравится, когда ты кричишь. Он шагнул к ней, и она вжалась в подоконник, сжимая в кармане деревянную львицу. Она не знала, что будет, если он подойдёт ещё ближе. Но она знала одно: она не позволит ему сделать это снова. Где-то внизу раздался звонок. Кто-то пришёл в поместье. Деймон выругался, отступил и вышел, бросив на прощание: — Ты моя, Софья. Запомни это. И не думай, что это изменится. Она осталась одна. Софья стояла, прижавшись спиной к холодному подоконнику, и пыталась унять дрожь. Потом посмотрела на свои руки, сжала их и решительно стала собирать чемодан в Хогвартс.