Глава 4. Часть 18. Интерлюдия: Семья Фрост.

Июль 1992 года. Поместье Фростов. Особняк Фростов стоял на холме уже триста лет. Его стены помнили всё: рождение, смерть, предательство и тишину. Тёмный камень, острые шпили, высокие окна, в которых никогда не горел тёплый свет. Для маглов это место выглядело как заброшенная усадьба, которую обходили стороной. Для волшебников — как напоминание о том, что чистота крови имеет цену. Внутри было холодно. Не от сквозняков — от атмосферы. Мраморный пол отражал тусклый свет люстры, портреты предков следили с осуждением, а тишина давила на уши. Каждый шаг отдавался эхом, и казалось, что даже стены здесь дышат тяжело. В этом доме жила семья. Четыре судьбы, переплетённые одной фамилией. Четыре истории, которые никто не рассказывал вслух. Септимус Фрост. Глава рода. Септимус родился вторым сыном. В семье, где первый был наследником, а второй — запасным вариантом. Его старший брат Август был всем: умным, красивым, сильным. Он умел нравиться отцу, умел командовать слугами, умел смотреть на Септимуса свысока. Септимус был тихим. Он не умел говорить красиво, не умел привлекать внимание. Он просто наблюдал. Смотрел, как отец хвалит Августа, как мать целует его в лоб, как слуги кланяются ему. И ждал. Он ждал, когда Август ошибётся. Но Август не ошибался. Он был идеальным наследником — до того самого дня, когда его нашли в тёмном переулке с остановившимся сердцем. Полукровка, которого он пытал, оказался сильнее. Септимус не плакал на похоронах. Он стоял с каменным лицом, и внутри него было пусто. Только одна мысль: «Наконец-то». Он стал главой рода в двадцать четыре года. Отец умер через год — от горя, как шептались эльфы. Или от разочарования. Септимус не знал. Ему было всё равно. Он женился на Элеоноре Гринграсс не по любви. Он вообще не понимал, что такое любовь. Для него это слово было пустым звуком. Он женился, потому что так было нужно. Потому что Фрост должен был продолжить род. Потому что чистая кровь требовала продолжения. Элеонора была красивой. Тихая, покладистая, удобная. Она не спорила, не перечила, не задавала лишних вопросов. Он почти не замечал её. Она была частью интерьера — как люстра, как портьеры, как мраморный пол. Деймон родился, и Септимус почувствовал гордость. Впервые в жизни. Сын. Наследник. Он смотрел на мальчика и видел себя. Те же холодные глаза, та же расчётливость, та же жажда власти. Он будет учить его. Он сделает из него Фроста. Софья родилась через семь лет. И Септимус сразу понял — она другая. Когда он взял её на руки впервые, она не заплакала. Она просто смотрела на него — спокойно, без страха. В её глазах не было трепета, который он ожидал увидеть. Только любопытство. Он не знал, что делать с этим взглядом. Он пытался игнорировать её. Он требовал от неё идеальности. Он сравнивал её с Деймоном, чтобы она чувствовала себя недостойной. Он надеялся, что она сломается. Что практически стало правдой, ведь Соня боялась его и брата. Элеонора Фрост. Мать. Элеонора помнила, как ей было шестнадцать. Она стояла в саду своего дома, и ветер играл с её волосами. Она мечтала о любви. О том, чтобы кто-то посмотрел на неё так, будто она — центр вселенной. Её отец сказал: «Ты выходишь замуж за Септимуса Фроста». Она не спорила. Она никогда не спорила. Свадьба была пышной. Гости улыбались, поздравляли, желали счастья. Элеонора улыбалась в ответ, но внутри была пустота. Она смотрела на Септимуса и не понимала, кто этот человек. Он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь неё. Первая брачная ночь была короткой и унизительной. Она лежала на холодных простынях и смотрела в потолок. Он не обнял её. Не поцеловал. Он просто сделал то, что должен был сделать, и ушёл. Элеонора научилась жить в этом браке. Она научилась улыбаться, когда внутри всё кричит. Она научилась молчать, когда хочется кричать. Она научилась быть идеальной женой — красивой, тихой, удобной. Деймон родился, и она почувствовала холод. Когда она взяла его на руки в первый раз, он не улыбнулся, а просто надрывно кричал. Он смотрел на неё пустым, холодным взглядом и никогда не был послушным на её руках. Она пыталась любить его. Она читала ему сказки, пела колыбельные, гладила по голове. Но он не принимал её любви. Он принимал только подчинение. Софья родилась через семь лет. И всё изменилось. Элеонора помнила этот момент до сих пор. Как акушерка положила ей на грудь тёплый кричащий комочек. Как девочка вдруг затихла и уставилась на неё — не пустым взглядом, как Деймон, а живым, любопытным, тёплым. — Здравствуй, — прошептала Элеонора, и впервые за много лет у неё защипало в глазах. Она любила Софью. Любила так, как не умела любить никого. Тайком, по ночам, когда никто не видел. Она приходила в детскую, брала дочь на руки, шептала ей сказки, которых не рассказывали в чистокровных семьях. Она целовала её в лоб, гладила по голове, и в эти моменты она чувствовала себя живой. Когда Софья подросла, Элеонора стала бояться. Она видела, как Деймон смотрит на сестру. Она видела, как Септимус игнорирует дочь. Она хотела защитить её, но не знала как. Она стала приходить к Софье по ночам. Гладить по голове. Шептать: «Потерпи, доченька. Ты уедешь. Ты вырвешься». Она знала, что не сможет защитить её до конца. Но она могла хотя бы дать ей надежду. Деймон Фрост. Наследник. Деймон родился с золотой ложкой во рту. Он был наследником. Будущим главой рода. Ему не нужно было ничего добиваться — всё было дано. Отец учил его с детства: «Ты — Фрост. Ты выше всех. Ты имеешь право на всё». Он внушал ему, что слабость — это позор, что эмоции — это слабость, что любовь — это роскошь, которую Фрост не может себе позволить. Деймон впитывал эти уроки. Он учился быть холодным, расчётливым, жестоким. Он учился смотреть на людей сверху вниз. Он учился презирать тех, кто слабее. Мать была слабой. Она улыбалась, когда никто не видел, и плакала по ночам. Он слышал её слёзы сквозь стены и не понимал, почему она плачет. У неё было всё: богатый муж, красивый дом, наследник. Чего ещё можно желать? Софья родилась, когда ему было семь лет. Он помнил, как впервые увидел её — маленький кричащий комочек в руках матери. Он смотрел на неё и чувствовал странное раздражение. Она отнимала внимание матери. Она была лишней. Сначала он просто игнорировал её. Потом начал дразнить. Дёргать за волосы, когда никто не видел. Прятать её игрушки. Запирать в чулане. Она плакала — и это доставляло ему удовольствие. Он чувствовал власть. Когда ему было восемнадцать, а Софье десять, он зашёл к ней в ванную. Не потому, что хотел чего-то плохого — просто любопытно. Она закричала, прибежала мать, и он получил пощёчину. Впервые в жизни. — Никогда больше не смей, — прошипела мать. Он не понял, почему она так злится. Это же просто сестра. Его сестра. А он имеет право на всё. С годами это чувство только крепло. Он смотрел на Софью и хотел, чтобы она боялась его. Он хотел, чтобы она смотрела на него так, как смотрела на тех рыжих уродов. С теплом, с доверием, с улыбкой. Но она смотрела на него с холодом. Как на чужого. Как на врага. Это бесило его. Он не понимал, почему она боится его и сторонится. Почему она не подчиняется. Он поклялся, что она пожалеет об этом. Что она будет только его, во всех смыслах. Софья Фрост. Она родилась в этом доме, но никогда не была его частью. Софья помнила, как отец смотрел сквозь неё, как мать гладила по голове, когда никто не видел, как брат находил её в темноте. Она помнила библиотеку, где пряталась от гостей. Она помнила поезд, где двое рыжих близнецов научили её смеяться. И она помнила, как поняла, что её семья — не те, с кем у неё общая кровь. А те, кто остался рядом, когда весь мир отвернулся. Софья смотрела на отца и видела человека, который боится любить. Она смотрела на мать и видела женщину, которая сломалась. Она смотрела на брата и видела чудовище, которое она не хотела знать. Она не была похожа на них. Она не хотела быть похожей на них. Она хотела быть той, кто умеет смеяться. Той, кто не боится быть слабой, потому что рядом есть те, кто поддержит. Она не знала, сможет ли когда-нибудь сбежать из этого дома. Но она знала, что у неё есть причина бороться. И это была самая важная вещь в её жизни.