1 ночь. знакомство.

Солнце уже садилось, и длинные тени, протянувшиеся по полу, превращали знакомый коридор в лабиринт мрачных силуэтов. Свет едва пробивался сквозь пыльное окно, отчего пространство казалось почти чёрным — будто кто-то стёр яркие краски, оставив лишь оттенки серого и угольного. Вдруг сзади послышался шорох — тихий, но отчётливый, словно кто-то осторожно переступал ногами по полу. Шатен резко обернулся, инстинктивно сжав руки в кулаки. В дверном проёме стоял мальчик чуть ниже его ростом — очевидно, младше. Его силуэт едва выделялся на фоне угасающего света, но Грегори успел заметить, как тот слегка съёжился, будто готовясь отпрянуть. — К-кто т-ты и ч-что тут д-делаешь?.. — тихо спросил мальчик, наполовину спрятавшись за дверью. Его голос дрожал, а заикание выдавало не просто робость — в нём сквозил неподдельный страх, будто он ожидал, что незнакомец вот-вот набросится на него. Грегори медленно отступил на шаг назад, стараясь не делать резких движений. Он не хотел напугать мальчика ещё сильнее — тот и так выглядел так, словно вот-вот рассыплется на части от напряжения. — Эм, я сам не знаю, как здесь оказался, — начал он, подбирая слова. — Просто наткнулся на какую-то дверь… и вот я тут. Он внимательно разглядывал мальчика перед собой. Тот был ниже его на полголовы, в тёмно-серой рубашке с двумя вертикальными полосками чуть светлее основного цвета. Коричневые шорты до колена и разноцветные носки придавали ему какой-то трогательно-нелепый вид. В руках он сжимал плюшевого медведя — жёлто-золотого, с фиолетовым цилиндром на голове. — Ты тут живёшь? — спросил Грегори, стараясь говорить как можно мягче. Мальчик осторожно улыбнулся, но в этой улыбке не было радости — лишь тень облегчения от того, что незнакомец не выглядит угрожающе. — О-ох, да… это мой д-дом, — ответил он, но тут же потупился. — Правда, моя с-семья уехала, и я остался т-тут один. Наверное, они з-забыли про м-меня… Последние слова он произнёс почти шёпотом, а его пальцы сильнее впились в плюшевого медведя. Грегори почувствовал, как внутри что-то сжалось — ему вдруг стало до боли жаль этого мальчишку с его наивным страхом и горькой усмешкой. Юноша сделал шаг вперёд, но остановился, заметив, как мальчик невольно отшатнулся. — Хей, не расстраивайся, — сказал он как можно убедительнее. — Я уверен, они скоро вернутся. Пауза. Тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов где-то вдалеке. — Кстати, как тебя зовут? Мальчик замялся, опустив взгляд. — М-меня?.. Ох, я-я... Называй м-меня ПМ. — ПМ? — Грегори приподнял бровь. — А что обозначают эти две буквы? — Мгм... Не з-знаю, — мальчик нахмурился, будто вспоминая что-то неприятное. — Мой с-старший брат Майкл называл м-меня так... Он запнулся, а затем добавил чуть твёрже: — Я н-не думаю, что эти две буквы обозначают что-то х-хорошее, но в любом случае... Н-называй меня именно т-так. Грегори помрачнел. В голове невольно сложилась картина: дерзкий старший брат, который, вместо того чтобы заботиться о младшем, придумывает ему унизительное прозвище. «Видимо, этот Майкл не самый лучший родственник», — подумал он, но вслух лишь кивнул: — Понял, ПМ. Приятно познакомиться. Я Грегори. Тишина снова окутала их, но теперь она была другой — не враждебной, а скорее настороженно-дружелюбной. ПМ прижал к себе медведя и, словно решившись, начал свой рассказ — тихий, прерывистый, но оттого ещё более пронзительный. — М-мой брат н-не очень х-хороший, — прошептал он. — Он з-закрыл меня в м-моей комнате, и п-поэтому моя с-семья уехала без м-меня. А п-потом дверь открылась... Но в окне я уже увидел н-нашу машину, к-которая уезжает... В уголках его глаз блеснули слёзы, но он быстро сморгнул их, будто стыдясь своей слабости. Грегори молча слушал, чувствуя, как в груди закипает злость на этого неизвестного Майкла. «Как можно так обращаться с братом?» — подумал он, но вслух лишь сказал: — Не переживай. Мы что-нибудь придумаем. ПМ кивнул, но было видно — он не до конца верит в это «что-нибудь». Солнце почти село. Последние лучи угасали, оставляя после себя лишь сизый полумрак. Брюнет вдруг выпрямился. Его лицо, только что полное грусти, стало серьёзным — настолько, что Грегори невольно напрягся. — С-солнце вот-вот сядет, — произнёс ПМ твёрдо. — Н-нам нужно п-поторопиться. Его голос больше не дрожал. Теперь в нём звучала решимость, почти приказ. Грегори удивлённо приподнял бровь: — Поторопиться? Куда? — В м-мою комнату, — мальчик сделал шаг в сторону лестницы. — С 12 до 6 мы д-должны быть там. «Что это значит?» — пронеслось в голове у Грегори. — «Почему именно с 12 до 6?», «Откуда такая спешка?» Но прежде чем он успел задать вопрос, ПМ уже двинулся вперёд, и юноше ничего не оставалось, кроме как последовать за ним. Они спустились с чердака и направились в комнату мальчика. По пути Грегори всё же решился спросить: — Слушай, ПМ, почему нам нужно находиться в твоей комнате с 12 до 6? Что будет, если я выйду раньше? Голос юноши невольно понизился до шёпота — будто сама темнота вокруг требовала тишины. ПМ резко остановился. Его взгляд стал отстранённым, словно он прислушивался к чему-то, чего Грегори не мог услышать. — П-просто… у нас д-дома правило такое, — наконец ответил он. — К тому же мой отец — владелец известной п-пиццерии «Семейная закусочная Фредбера». Он т-тестирует к-камеры в нашем доме... И он не х-хотел бы, чтобы я ходил по д-дому ночью. Объяснение звучало неубедительно, но ПМ произнёс его с такой уверенностью, что Грегори почти поверил. Почти. Комната мальчика оказалась просторной. Белые стены с серым оттенком внизу были украшены фотографиями и бумажными звёздочками, а тёмно-синий пол был то-ли из досок и покрыт ковром сверху, то-ли из ковролина. Посередине стояла кровать с одеялом в шахматную клетку — тёмно-синим, жёлтым и белым. На ней сидел плюшевый Фредди Фазбера, словно страж этого маленького царства. Рядом с кроватью — две тумбочки с лампой и вазой сухих цветов. Напротив — огромный белый шкаф, слегка приоткрытый, будто приглашающий заглянуть внутрь. По обе стороны от него — ещё две тумбочки с электронными часами, фиолетовым вентилятором и крошечным жёлтым светильником. Игрушки лежали на полу, но главное — в комнате было две двери, ведущие в разные коридоры. — Вау, у тебя такая большая комната... — восхитился Грегори, оглядываясь. В его голосе проскользнула нотка зависти — не злой, а скорее детской, когда видишь что-то по-настоящему волшебное. ПМ лишь кивнул, уже копаясь в ящиках тумбочки в поисках фонарика. Солнце окончательно село. Тьма накрыла дом, как тяжёлое одеяло. Наконец ПМ нашёл два фонарика. Он протянул один Грегори и сел на пол у кровати, глядя на часы. — Зачем нам фонарики? — не понял юноша. — Мы же будем спать. — Как т-только время покажет 12, н-нам сильно понадобятся эти фонарики, — прошептал ПМ, не отрывая взгляда от циферблата. В его глазах читался страх — не панический, а какой-то холодный, будто он уже знал, что произойдёт. Грегори сел рядом, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок. — У м-меня плохое предчувствие… — добавил ПМ едва слышно. Часы пробили полночь. Тишина. Лишь тиканье напольных часов в коридоре отсчитывало секунды. Сначало мальчики просто сидели друг напротив друга, но потом... Грегори увидел это. За спиной у ПМ, на кровати, рядом с плюшевым Фредди, что-то зашевелилось. Он направил луч фонарика — и перед ним предстал маленький робот-медведь. Его корпус был сломан, провода торчали наружу, а острые зубы тихо скрипели, будто он пытался что-то прошепеть. Через несколько секунд это существо исчезло — будто растворилось в воздухе, оставив после себя лишь лёгкое дрожание тени на покрывале. Грегори сидел не шевелясь. Луч фонарика по-прежнему упирался в кровать, выхватывая из темноты складки одеяла и край плюшевого Фредди. Он не сводил глаз с того места, где только что сидел маленький робот-медведь. Мозг отказывался принимать увиденное: слишком реальным было его механическое подрагивание, слишком отчётливым — скрип зубов. — Что случилось?.. — тихо спросил ПМ, заметив застывшего юношу. Он поджал губы и медленно, почти осторожно приблизился. В его взгляде читалась не просто тревога — скорее смесь страха и какого-то горького узнавания, словно он уже сталкивался с подобным. Грегори медленно перевёл на него взгляд. Его пальцы чуть дрожали, сжимая фонарик. — Я-я… — голос звучал хрипло, будто после долгого крика. — Я увидел какого-то страшного робота... Он был похож на твою игрушку, но... Сломанный. Корпус в трещинах, провода торчали... Он начал трястись, а его зубы... Они скрипели так, будто... Будто он рычал. Он запнулся, вспоминая тот звук — не механический, а почти живой, пропитанный злобой. — Как только я посветил на него фонариком, он исчез, — закончил Грегори почти шёпотом. ПМ нахмурился. Его лицо на мгновение стало совсем взрослым — без заикания, без робости. Он положил руку на плечо Грегори, но в этом жесте не было утешения — скорее попытка удержать его от чего-то. — Я д-думаю, тебе показалось, — произнёс он, но голос предательски дрогнул. — Это просто к-кошмар... Который з-закончится, как т-только часы п-покажут 6. В его словах не хватало уверенности. Он знал: это не было галлюцинацией. Грегори глубоко вздохнул, пытаясь унять бешеный стук сердца. Он заставил себя поверить — хотя бы на мгновение. — Да... — кивнул он, опуская фонарик. — Думаю, мне и в правду показалось. Но взгляд его то и дело возвращался к кровати. Тишина в комнате сгустилась, став почти осязаемой. Часы в коридоре пробили шесть раз, а на электронных часах в комнате загорелось время "06:00". Первая ночь успешно пройдена. После шестого удара часов всё вокруг словно начало рассеиваться. Воздух будто истончился, теряя плотность, а очертания предметов поплыли, как отражение в потревожённой воде. В глазах у Грегори комната сперва стала мутной, словно затянутой пеленой густого тумана, а затем и вовсе погрузилась в сумрак. В этом приглушённом полумраке до него доносились отголоски чьего-то голоса — далёкого, будто из другого измерения. Слова звучали невнятно, но одно он разобрал отчётливо: «4 дня до праздника...» Фраза повисла в воздухе, тяжёлая и многозначительная, словно ключ к чему-то важному, чего он пока не мог понять. Постепенно тьма начала рассеиваться, и перед ним возникла новая картина. Грегори вдруг очутился в совершенно иной комнате. Она отдалённо напоминала комнату ПМ — те же цвета, та же форма, но различий было куда больше, чем сходств. Здесь царила атмосфера детского уюта, смешанного с какой-то затаённой грустью. У стены рядом с дверью стояла одинокая кровать, на которой лежал плюшевый золотой медведь — потрёпанный, но бережно уложенный, словно кто-то часто с ним играл. В одном углу примостилась синяя тумбочка с настольным светильником того же оттенка; его выключенная лампа отбрасывала на пол едва заметную тень. В другом углу комнаты лежала целая коллекция плюшевых игрушек: жёлтая курица со слынявчиком и оранжевым клювом, красный лис с пушистым хвостом и крюком на руке, словно он был каким-то пиратом, синий заяц с длинными ушами и коричневый медведь, почти такой же, как на кровати, но шляпа и цилиндр были чёрными, а так же добавился микрофон. Казалось, они были расставлены не случайно — будто охраняли это пространство и были как верные друзья хозяина этой комнаты. Стены здесь были серые, не такие яркие, как в комнате ПМ, а пол выложен плиткой в шахматном порядке — тёмно-голубой и тёмно-синий, словно ночное небо с большими облаками, заслоняющие звёзды. Грегори медленно обвёл взглядом помещение, пытаясь осмыслить происходящее. Когда он закончил осматриваться, его взгляд невольно опустился на собственные руки — и он замер. Они стали полупрозрачными, едва уловимо мерцая в приглушённом свете. Он удивлённо поднял ладонь ближе к лицу, провёл другой рукой по плечу, по груди — на ощупь тело ощущалось как обычно, плотное и реальное, но взгляд сквозь него видел частички комнаты. Словно его готовили к превращению в призрака — не до конца, но уже достаточно, чтобы почувствовать себя чужим в этом мире. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоиться. «Это не сон, — подумал он. — Но и не реальность в привычном смысле». Внимание Грегори внезапно переключилось на мальчика, сидящего на полу спиной к нему. Тот сидел, поджав ноги, в окружении плюшевых игрушек: потрёпанного коричневого медведя, фиолетового зайца с длинными ушами, жёлтой курицы с оранжевым клювом и красного лиса, у которого не было одного глаза. Комната казалась детской, но в ней царила странная, гнетущая тишина — ни смеха, ни шороха, только слабое мерцание света, будто от далёкой свечи. Грегори замер и долго смотрел на мальчика. Его силуэт казался размытым, словно нарисованным на запотевшем стекле. Постепенно черты ребёнка стали узнаваемыми — это был ПМ, с которым они только что пережили кошмарную ночь, с жутким маленьким роботом-медведем, который знатно испугал юношу. Воспоминания о тех часах пронеслись в голове Грегори, как кадры из страшного сна. Он хотел было подойти и окликнуть мальчика, сделать шаг вперёд, но вдруг вспомнил: его тело теперь полупрозрачно, почти прозрачно. Оно едва уловимо мерцало в тусклом свете, и Грегори понял, что ПМ вряд ли увидит или услышит его. От этой мысли внутри всё сжалось — значит, он должен что-то увидеть. Так что юноша остался стоять на месте, молча глядя на мальчика. Раз уж он ничего не может сделать, не в силах повлиять на происходящее, то, наверное, ему остаётся только смотреть — запоминать, впитывать каждую деталь, чтобы хоть так сохранить связь с реальностью, или хотя бы узнать своего нового друга получше. Через две-три минуты мальчик вдруг пошевелился. Он медленно поднялся с пола, аккуратно отодвинув в сторону плюшевого медведя, и вышел из комнаты, даже не заметив Грегори. Тот невольно сделал шаг вперёд, будто надеясь, что мальчик обернётся, но тот уже свернул направо — к комнате своей сестры — и осторожно открыл дверь. За дверью открылась совсем иная картина. Комната была залита мягким, почти призрачным светом. В углу стояла розовая кровать с покрывалом в мелкий цветочек, рядом — маленький столик для рисования. На нём валялись цветные карандаши, некоторые сломались, оставив на поверхности яркие следы грифеля. Но взгляд ПМ сразу притянуло к другому: на полу, возле столика, лежала сломанная игрушка — белая лиса. Она была предназначена для разборки и обратной сборки, чтобы занять детей на долгие часы. Похоже, его сестра как раз и занималась этим в последний день, когда она была дома... и ещё была жива. ПМ подошёл к неправильно собранной игрушке, осторожно присел рядом и чуть улыбнулся — грустно, но тепло. Он отчётливо вспомнил, как Элизабет любила копошиться с ней в своей комнате, сосредоточенно хмуря брови, а потом вдруг радостно вскрикивала, когда детали наконец вставали на место. В такие моменты она представляла себя своим отцом — тем, кто работал в известной пиццерии «Семейная закусочная Фредбера». Это место славилось тем, что в главном зале располагалась небольшая сцена с двумя механическими роботами-зверями: золотым медведем, который держал микрофон в своей лапе и пел детям, и золотым зайцем, который играл на гитаре и подпевал для более красивого звучания. Элизабет часто ходила туда с Майклом и ела там пиццу в месте с другими посетителями и иногда даже помогала отцу и дяде Генри, которые работали в «Комнате для персонала» и придумывали, как должны выглядеть новые аниматроники для следующей пиццерии. Грегори стоял в дверях и молча наблюдал за этой сценой. Ему казалось, что он чувствует ту же тоску, что и ПМ, — тоску по чему-то утраченному, по близкому человеку, которого уже не вернуть. Но он по-прежнему оставался невидимым, лишь тенью, скользящей по стенам, и мог только смотреть, как прошлое оживает в памяти другого. Наконец ПМ вышел из комнаты Элизабет и пошёл прямо по коридору, его шаги глухо отдавались в тишине старого дома. Грегори пошёл за ним, стараясь ступать бесшумно — хотя это не имело значения: он всё равно был полупрозрачным, невидимым и неслышным наблюдателем. Когда ПМ дошёл до зала, то остановился рядом с мягким диваном синего цвета, на котором было очень удобно смотреть телевизор. Он замер на мгновение, будто прислушиваясь к чему-то, чего не мог уловить, — воздух казался густым и напряжённым, словно перед грозой. Послышался тихий шелест за телевизором — едва уловимый звук, похожий на шуршание сухих листьев или осторожные шаги. ПМ резко повернул голову к телевизору, инстинктивно сжав руки в кулаки. Его пальцы побелели от напряжения, а дыхание стало прерывистым. «Хоть бы это был не Майкл», — прошептал себе Грегори за его спиной, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия. Он уже знал, что старший брат обожает пугать ПМ, но сейчас не хотел увидеть это собственными глазами. ПМ начал аккуратно подходить к телевизору, стараясь не издавать ни звука. Его шаги были почти бесшумными, но в этой гнетущей тишине даже лёгкие шаги на синим ковролине казалось оглушительным. Когда он подошёл достаточно близко, то его старший брат выпрыгнул из-за телевизора в своей красной маске лиса с громким «бу!». Маска с острыми лисьими чертами, старыми потёртостями и чёрными глазами выглядела по-настоящему зловеще в полумраке комнаты. ПМ резко отпрыгнул назад с громким криком, и сразу же начал плакать. По его лицу полились голубые полупрозрачные слёзы — они блестели, словно капли росы на утренней траве, и оставляли влажные следы на щеках. Он сел на пол, поджав под себя колени, и закрыл лицо руками, его плечи дрожали от тихий всхлипов и рыданий. Майкл же просто стоял в этой страшной маске рядом с братом и громко смеялся — его смех звучал резко и неприятно, эхом отражаясь от стен. Для него это не было чем-то плохим: «Это же просто забава», — всегда думал Майкл. В его глазах ПМ был всего лишь плаксой, которую очень просто напугать, а потом громко смеяться над его слезами, наслаждаясь своей властью и смехом и его беспомощностью и страхом. Грегори просто стоял рядом и наблюдал, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Он очень хотел помочь ПМ и отогнать от него Майкла, но, к сожалению, он не мог. Он всё ещё полупрозрачен, его не видно и не слышно — он может только наблюдать, бессильный и отстранённый. Ему стало очень жалко ПМ. Он не думал, что его брат и вправду такой — жестокий и равнодушный к чужим страданиям. Грегори сжал руки в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, и прикусил губу от негодования. «Вот что могут делать родные братья», — подумал Грегори. У него никогда не было семьи, и раньше он думал, что иметь хоть кого-то родного — это счастье, которого он был лишён. Но сейчас он понимает, что даже самые близкие люди могут причинять боль, ранить словами и поступками, оставляя невидимые шрамы... За которые ещё поплатятся. Вдруг вокруг него потемнело, и пространство стало абсолютно чёрным — ни единого проблеска света, ни намёка на очертания знакомых предметов. Тишина обрушилась на него, тяжёлая и давящая, словно могильная плита. Грегори стоял в этой непроглядной темноте, опустив голову. Он всё ещё переосмысливал то, что произошло возле телевизора, пытаясь понять, почему Майкл так жесток к брату. Похоже, он должен посмотреть всё, что происходило между этими братьями, — самые жестокие, грустные и тяжёлые моменты их жизни, и хоть одну попытку примирения за эти «5 дней до праздника». Он вернётся в свой Пицца-Плекс только тогда, когда выяснит все событии этих 5 дней, от которых осталось уже 4. Он должен увидеть предстоящее развитие сюжета, который точно поможет ему в его истории.