Пролог 0,9: Почему то из всех Людей Мира я Выбрал быть Верным Только Тебе

Рео падает на Наги, обрушивается всем телом. Он обнимает Наги так крепко, что его руки смыкаются на спине, пальцы впиваются в ткань белой футболки, сжимают ее в кулаки. Рео падает сверху, и его колени ударяются о траву по бокам от бедер Наги, грудь прижимается к груди. — Я НЕ ВЕРЮ, ЧТО МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО!! — орет Рео во всю глотку, и голос его разносится по полю, по трибунам, по небу, которое уже начинает розоветь на горизонте. — Я НЕ ВЕРЮ, ЧТО МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО!! Он кричит так громко, что связки напрягаются, что горло начинает саднить, что где-то на другом конце поля оборачиваются игроки синей команды — те, кто только что проиграл 3:1. Рео не слышит их. Он слышит только свое сердце, только дыхание Наги под собой, только этот невероятный, оглушительный звук победы, который вырывается из его груди. Наги лежит на траве, распластанный, его голова запрокинута, руки разбросаны в стороны, ноги вытянуты, и он не сопротивляется, не может, потому что Рео придавил его всем телом, обхватил ногами так, что они переплелись, и рот Наги скручивается в крестик от того что он не знает, вырыватся ему или кашлять, потому что воздуха почти нет, потому что ребра сжимают чужие руки, потому что Рео обнимает его так, будто хочет вплавить в себя. — ВЫ ПРОСТО СБОРИЩЕ ЖУЛИКОВ!! — орут с той стороны поля, и голоса злые, срывающиеся, полные бессильной ярости. — ЭТО ВЫ ПОЛНЫЕ НЕУДАЧНИКИ! — Рео выгибается на Наги, выпрямляет руку и показывает дразнящий язык побежденной команде. Его пальцы растопырены, ладонь повернута к синим, и он заливисто смеется. Рео обнимает Наги сильнее, руки сжимаются на спине, ноги переплетаются на животе, и он чувствует, как мышцы Наги напрягаются под ним. Наги не говорит ничего. Только коротко прикрывает глаза — раз, другой и кивает, когда Рео спрашивает, поворачивая к нему лицо, мокрое от пота и слез: — Я же говорю, неумехи! — Неумехи, — выдыхает Наги усталым согласием. Смех Рео разливается по полю, смешивается с криками их команды, которая уже бежит к ним, которая уже прыгает сверху, которая обрушивается на них обоих — белые футболки, мокрые от пота, бутсы, которые мелькают в воздухе, руки, которые хватают за плечи, за головы, за все, что попадется. — КАПИТАН! ЭТО БЫЛО НЕЧТО! — МЫ СДЕЛАЛИ ЭТО! МЫ СДЕЛАЛИ! — ТРИ-ОДИН, ТРИ-ОДИН! Они прыгают сверху — один, второй, третий, — и Рео чувствует, как его придавливают к Наги еще сильнее. Теперь на них лежат все — Ито, Танака, Хаяси, Сато, кто-то еще в этой куче-мале, в этом ворохе рук, ног, голов, белых футболок. Наги зажмуривается не от боли, нет, от того, что солнце светит прямо в глаза, а отодвинуться нельзя, потому что Рео лежит сверху и не дает двигаться. — ЭТО ПОБЕДА, НАГИ! — орет Рео ему прямо в ухо, и Наги чувствует, как горячее дыхание обжигает кожу. — ЭТО НАША ПОБЕДА! Наги не отвечает только приоткрывает серые глаза и смотрит на Рео сверху вниз, потому что Рео лежит на нем, потому что его лицо в двух сантиметрах от лица Наги. Смотрит и видит, как Рео улыбается широко, видит капли пота на его лбу, на висках, на верхней губе, как его зрачки расширены, как грудь ходит ходуном, как он дышит часто, громко, как после марафона. — Ты тяжелый, — говорит Наги, не жалоба, нет, просто констатация факта. — А ты — мое сокровище! — отвечает Рео, и смеется, и падает на Наги всем телом обнимая еще раз, утыкается лицом в его шею, и сидит так, пока их команда прыгает сверху, танцуют, поют какой то гимн и толкают обиженных соперников. Наги лежит под Рео, смотрит в небо, которое становится розовым, и чувствует, как чужое сердце бьется у его шеи быстро, радостно, как будто говорит:  мы сделали это, мы сделали, мы сделали. — Чему ты так счастлив? — грудь Наги поднимается и опускается ровно, спокойно, он не поворачивает головы к Рео, но чувствует его рядом его дыхание, его тепло, его тяжесть, которая только что лежала на нем. — Действительно только из-за победы можно чувствовать себя так? — голос Наги звучит сонно, как всегда, но в этой сонности попытка понять. Он смотрит на облака, на розовеющее небо, на темные силуэты деревьев за полем, и его пальцы лежат на траве неподвижно, как корни, которые вросли в землю. Рео сидит на коленях, весь подавшись вперед, и его руки сжимают траву — пальцы перебирают стебли, выдергивают их с корнем, комкают, бросают. Глаза его горят, он смотрит на Наги, на его расслабленное лицо, на белые волосы, в которых запутались травинки, и не может усидеть на месте — его тело вибрирует, колени подпрыгивают, и кажется, что еще секунда, и он взорвется. — Не просто из-за победы! — кричит Рео, и голос его разрывает тишину вечернего поля, разлетается в стороны, как эхо в горах. Он хватает Наги за плечи резко пальцы впиваются в ткань белой формы, сжимают ее так, что она мнется под пальцами. — Из-за нашей первой победы! Он трясет Наги не сильно, но с таким напором, что голова Наги дергается в такт его рукам, подскакивает на траве, ударяется затылком о землю. — Ты представляешь, что нас ждет, Наги?! — Рео не может остановиться, — Представляешь? Мы же победили! Мы будем сражаться дальше и дальше, чтобы.. — Чтобы побеждать? — Наги поднимает одну бровь. — Да!! — Рео подпрыгивает на коленях, и его тень падает на лицо Наги, закрывая его от заходящего солнца. — А затем праздновать это! И обсуждать! И ждать новых побед! И!! Рео замолкает, не потому, что слова закончились, а потому, что воздух застревает в легких, потому что сердце бьется слишком быстро, потому что он смотрит на Наги и понимает: он перегнул. Опять. Рео резко отскакивает от Наги. Движение его резкое, неловкое он отталкивается ногами от земли и отъезжает назад на заднице, скользя по траве, которая уже влажная от вечерней росы. Его лицо становится красным он сидит в нескольких шагах от Наги, ноги широко расставлены, колени согнуты, бутсы утопают в траве. Руки его лежат на земле перед собой, пальцы нервно перебирают траву в попытке успокоиться.  — То есть.. извини, — говорит Рео, и голос его становится тише, почти шепотом. Он смотрит в траву, не поднимая глаз, и видит, как капли пота падают с его подбородка на зеленые стебли. — Я снова веду себя плохо. Ведь я не спросил тебя.. тебе понравилось? Он краснеет еще сильнее. Краска заливает его шею, щеки, уши. Он срывает травинку, скручивает ее пальцами, разрывает на мелкие кусочки. — Победа..? — Наги перекатывает слово на языке, как пробует на вкус что-то новое. Он вспоминает объятия Рео, его крик, его смех, его руки, которые сжимали его плечи, его ноги, которые обхватывали его живот. Его голос, который орал «Я НЕ ВЕРЮ, НЕ ВЕРЮ!!!». Тепло его тела, которое прижималось к нему так сильно, что трудно было дышать. И в этом воспоминании что-то, чего он не чувствовал раньше. — Понравилось, — выпаливает Наги, даже не думая. Кажется, совершенно не о футболе. Рео поднимает глаза. Его зрачки расширяются за секунду. — ВААА! — он кидается на плечи Наги, падает на него сверху, и его руки сжимают шею Наги, обнимают, как обнимают самое дорогое, что есть в жизни. — Я ЖЕ ЗНАЛ! Я ЗНАЛ, ЧТО ТЕБЕ ПОНРАВИТСЯ, НАГИ! ПО-ДРУГОМУ НЕ МОГЛО И БЫТЬ! Он пищит высоко, по-детски, его голос срывается на фальцет, и он не стесняется, не может, потому что радость переполняет его, выплескивается через край, заливает все вокруг. — Мы покажем им всем, Наги, — Рео звонко щелкает Наги по носу и улыбается шире, жмурит глаза, и в этой улыбке — все небо, все солнце — Этот мир забудет, что такое покой. Они узнают, кто такой Наги Сэйширо. Он откидывает голову назад, смотрит в небо, которое уже стало темно-синим, почти черным, и его горло двигается, когда он глубоко глотает воздух.  — И Микаге Рео, конечно же, — говорит он, и голос его звенит, как колокольчик, как первый звонок на урок, как тот самый звук, который Наги начал узнавать среди тысячи других. Наги поводит глазами. Его взгляд скользит в сторону на деревья, на фонари, которые только что зажглись, на темную полосу леса за полем. Его щеки розовеют не от бега, нет, от чего-то другого, от того, что он не может объяснить. — Когда же.. город увидит следующий матч? — Наги говорит почти шепотом,  он отводит глаза, смотрит на свои бутсы, на траву, на все, что угодно, только не на Рео. Рео замолкает. Его улыбка гаснет, он смотрит на Наги ошарашено, не веря своим ушам, как человек, который услышал то, о чем мечтал, но боялся даже думать. Его рот приоткрывается, глаза расширяются, и он замирает не дышит, не моргает, не двигается. Наги отворачивает голову лениво, как отворачивается кот, который хочет, чтобы его оставили в покое. Но его шея краснеет.  Краска поднимается выше, к щекам, к ушам, к вискам, и он не может это спрятать. Рео ползет на коленях. Трава шуршит под его бутсами, стебли ломаются, он по кругу двигается за лицом Наги, что то и дело верится на заднице пытаясь спрятать лицо, Рео пытается поймать его взгляд, заглянуть в глаза, которые упорно смотрят в сторону. Рео не отстает, не сдается, его колени уже мокрые от росы, но он не замечает. Потом — резко, одним движением поймал Наги за голову. Ладони его ложатся на виски, пальцы касаются затылка, сжимаются, притягивают ближе. Наги чувствует, как горячие ладони Рео с мозолями на подушечках прижимаются к его коже, к волосам, к вискам, где пульс бьется быстрее. Взгляд Наги поднимаемся с травы, и они заглядывают друг другу в глаза. Наги видит как зрачки Рео расширены, как в них отражаются фонари с поля, как они безумно, радостно блестят. — Наги, — говорит Рео, и голос его — тихий, почти шепот. — Ты сказал «когда город увидит следующий матч». Наги, это твои слова? — Неее-ааааа, — Наги отводит глаза, но не может, потому что Рео держит его голову, не дает отвернуться. — Тебе послышалось. — НЕ ПОСЛЫШАЛОСЬ! — Рео кричит, и его дыхание обжигает губы Наги, теплый воздух касается кожи, и Наги чувствует запах мятной жвачки и травы. — Извини, много дел, нет на это времени — Наги пытается вывернуться, но Рео держит крепко.  — НУ НЕТ, НЕ ОТВЕРТИШЬСЯ! — Рео тянет его за воротник футболки пальцы сжимают ткань, дергают, и Наги чувствует, как шов впивается в шею. — Теперь точно не отвертишься, Сэйширо! — Ты спросил КОГДА СЛЕДУЮЩИЙ МАТЧ! ТЫ САМ!! ты сам.. САМ! ТЫ ХОЧЕШЬ ИГРАТЬ, ..ИГРАТЬ СО МНОЙ! Я не могу дышать, — Рео кричит в небо, запрокидывая голову, задыхаясь. — КАЖЕТСЯ, Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ, НАГИ! Он выдыхает глубоко, протяжно, как выдыхают после долгого бега, когда сердце уже готово выскочить из груди. Потом смотрит на Наги прямо, в глаза, не отводя взгляд, что плечи его опускаются, а руки падают вдоль тела. — Увидит! Ни что не будет прежде! — Рео выглядит как ребенок, который получил то, о чем мечтал годами, и не знает, что делать с этим счастьем, кроме как кричать, смеяться, хватать за шнурки. «Не что не будет прежде» — ведь впервые в жизни Наги не хочет, что бы этот вечер кончился так быстро. Не хочет, чтобы Рео ушел, не хочет, чтобы этот момент растворился в темноте, как исчезают все моменты. — Завтра в три на этом поле. И потом, и потом снова! — Я зайду за тобой! *** Рео идет по темному коридору. Длинные волосы колышутся на каблуках каждый шаг отдается глухим стуком по паркету, и тени от высоких потолков падают на ее плечи, на ее лицо, на ее руки, которые сжимают подол юбки. Коридор тянется бесконечно, стены его увешаны картинами в тяжелых золотых рама, пейзажи старой Японии, горы Фудзи в тумане, сакура, склоненная над водой. Между картинами бра, матовое стекло которых льет приглушенный, желтоватый свет, делающий коридор похожим на музей. Пол натерт до зеркального блеска она видит в нем свое отражение, размытое, призрачное, чужое. Она смотрит на часы на стене. Старинные, напольные, с маятником, корпус из темного вишневого дерева, инкрустированный перламутром, циферблат с римскими цифрами, стрелки, которые двигаются беззвучно, как будто время здесь течет иначе. Сейчас 19:58. Еще рано. Нужно ждать две минуты. Она ждет три. Стоит на месте, не двигаясь, только пальцы перебирают ткань юбки гладкую, дорогую, ту, которую мать выбрала для этого вечера. Волосы тяжелыми прядями падают на грудь. Она стучит в огромные двери. Три удара костяшками пальцев, коротко, ровно, так, как учили. Древесина тяжелая, темная, с бронзовыми накладками, с ручками в виде львиных голов, которые сжимают кольца в зубах. За дверью тишина. Потом голос: — Входи. Рео открывает дверь медленно, она входит, перед этим кланяясь головой глубоко, так, что волосы падают вперед, потом возвращаются на место, когда она выпрямляется. — Здравствуйте, господин Танака Хидэнори,  Кабинет отца это не просто комната, это зал заседаний, музей, библиотека и тронный зал одновременно. Пространство огромное, потолки уходят вверх на два этажа, и там, под самым потолком, висят хрустальные люстры, которые зажигают только по особым случаям. Сегодня особый случай. Свет от люстр льется золотом, отражается в полированных поверхностях, рассыпается на тысячу бликов. Стены кабинета обиты темно-синим шелком, между панелями полки с книгами в кожаных переплетах, которые никто никогда не открывает, потому что они стоят здесь просто для красоты. Под ногами персидский ковер ручной работы, такой густой, что каблуки утопают в нем, не издавая звука. Отец сидит за столом. Стол массивный, черный, из полированного дерева, которое добывают в лесах Амазонии и везут в Японию на специальных кораблях. На столе ничего лишнего: только телефон, стакан с водой, стопка бумаг в кожаной папке и бронзовая лампа с зеленым абажуром, которая освещает только руки отца, когда он пишет. Господин Танака Хидэнори сидит на кресле по правую сторону от стола. Мужчина лет пятидесяти, в черном пиджаке, под которым виден жилет, часы на запястье от Patek Philippe. Его лицо гладко выбрито, волосы зачесаны назад, и он сидит, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу. Рео садится на кресло то, что стоит по левую сторону от стола, напротив отца. Кресло глубокое, мягкое, обитое бархатом, и она чувствует, как ткань обволакивает ее тело, как спинка принимает форму ее спины. Она садится ровно, выпрямившись, не касаясь спинки, потому что так правильно, так учили. Ее колени сжаты, ступни стоят на полу ровно, и она разглаживает юбку на коленях, нервное движение, которое она не может контролировать. Отец за столом его кресло выше, чем у них, он смотрит на них сверху вниз и отпивает из бокала красное вино, ставит бокал на стол, обводит взглядом Рео и Танаку. — Рео, познакомься, это господин Танака, — говорит отец медленно— Он очень влиятельный и богатый человек в Японии. Он владеет сетью роскошных отелей по всей стране от Токио до Киото и Окинавы. Рео смотрит в пол. Паркет натерт до блеска, и она видит в нем свое отражение. Брови ее сходятся к переносице, пальцы сжимают юбку, и она чувствует, как ткань мнется под пальцами, как ладони становятся влажными. — П..Приятно.. — выдавливает она, и голос ее дрожащий. Она отводит глаза в сторону, на книжные полки, на статуэтки, на люстры, куда угодно, только не на Танаку. — И мне, юная леди, — говорит Танака, откидываясь на спинку кресла. Его голос низкий, бархатный, с той легкой хрипотцой, которая появляется у людей, которые много говорят и много курят. — Твой отец безумно талантливый и умный человек, я так наслышан. Он улыбается коротко, одними губами, и Рео по сухому тошнит. — Вы.. вы хотели спросить мое мнение о вашем последнем совместном проекте? — Рео что бы перебить желчь, начинает тараторить, слова, заученные наизусть часами, вылетают быстрее, чем она успевает их обдумывать. — Отец говорил о чем-то таком. Что ж.. мне показалось, что вы делаете ставку на премиальный опыт, но при этом технология пока не раскрывает весь потенциал сервиса. Например, взаимодействие гостя с системой могло бы быть более.. незаметным и персонализированным. Она поправляет длинные волосы откидывает их за плечо, и пальцы ее дрожат, когда она касается прядей. Потом проводит по уголку губ проверяет помаду, ту самую, которую мать купила в Париже, ту, которая не должна размазываться. Ее голос становится выше, быстрее, она не может остановиться. — Скажите, вы планируете дальше развивать именно индивидуальный опыт клиента, или основной акцент останется на масштабировании сети? Отец давится вином. Бокал стукается о стол, красная жидкость плещется на бумаги, и он хватает салфетку, вытирает руки, кашляет коротко, сдавленно. — Кха, дочь, моя Микане, нет, нет, остановись, — говорит он, и голос его звучит строго, но в глазах растерянность, смешанная с чем-то еще, с тем, что Рео не может разобрать. Господин Танака коротко усмехается. Его рука с дорогими часами лежит на подлокотнике кресла, пальцы постукивают по дереву — раз, два, три, — и он смотрит на Рео с интересом. — Наша дочь такая проницательная, — говорит он, и голос его становится мягче. — Я польщен. — Но я хотел поговорить не о бизнесе, Микане-сан, — говорит Танака, и улыбка его становится шире. — Я хотел поговорить о тебе. Рео замирает. Пальцы ее перестают гладить юбку, спина выпрямляется, и она смотрит на Танаку, впервые за весь разговор, прямо, не отводя глаз. Отец откашливается, ставит бокал на стол, и в тишине кабинета слышно только, как маятник часов отсчитывает секунды. — Обо мне? — переспрашивает Рео, и голос ее звучит тихо, почти неслышно. — О тебе, — повторяет Танака. — И о моем сыне, Айхо. Он учится в той же школе, что и ты, только на год старше. Ты его знаешь? Рео молчит. Смотрит на Танаку, на его гладко выбритое лицо, на его дорогой пиджак, на его часы, которые стоят больше, чем квартира Наги в бедном районе. Смотрит и чувствует, как где-то в груди, под ребрами, что-то сжимается. — Знаю, — говорит она. — Видела игру волейбольного кружка. Танака Айхо отличный связующий. — Отлично, — Танака кивает, и улыбка его становится шире. — Тогда, может быть, ты захочешь познакомиться с ним поближе? Мы как раз планируем семейный ужин через месяц.   Отец откашливается, берет бокал, делает глоток. Рео сжимает юбку в кулаках ткань трещит под пальцами, и она чувствует, как ногти впиваются в ладони даже через ткань. — Да, конечно. — говорит она, и голос ее звучит ровно, спокойно, тем голосом, который она научилась включать, когда хочет спрятать то, что внутри. Танака расцветает. Его лицо, только что серьезное, почти каменное, разглаживается, губы растягиваются в улыбку, глаза сужаются, и в них появляется тот блеск что бывает у людей, которые получили то, что хотели. Он поднимается с кресла плавно, подходит к Рео три шага, четыре, и его тяжело ботинки ступают по ковру. Он вытягивает руку, ладонь раскрыта, пальцы чуть согнуты жест приглашения, его рука висит в воздухе. Рео смотрит на отца, тот сидит за столом, вцепившись в подлокотники кресла. Его пальцы, толстые, сильные — сжимают дерево так, что костяшки белеют. Он сердито кивает в сторону руки Танаки. В его глазах требование: сделай, что велят, не позорь семью, не смей отказать. Рео протягивает свою руку. Тонкие пальцы с идеальным маникюром касаются пальцев Танаки, и он берет их в свои. Он наклоняется, и его губы касаются ее тыльной стороны руки. — Тогда еще увидимся, — говорит Танака, выпрямляясь — Господин Микане, — он кивает отцу, — и его прекрасная дочь. Он разворачивается и идет к двери. Его спина прямая, плечи расправлены, и он не оглядывается. Дверь открывается бесшумно, как все двери в этом доме, — и закрывается за ним. Тишина; только маятник часов отсчитывает секунды: тик-так, тик-так, тик-так. Рео остается в кабинете с отцом. Она стоит у кресла, руки висят вдоль тела, и она чувствует, как пальцы дрожат. Она смотрит на дверь, за которой исчез Танака, потом переводит взгляд на отца. Отец сильно ударяет руками об стол. Удар такой силы, что бокал подпрыгивает, вино плещется на бумаги, лампа с зеленым абажуром качается, отбрасывая тени на стены. — То, что ты начала говорить.. — отец шипит, и его голос становится тише, но от этого не менее страшным. Он шипит, как змея, как пар, выходящий из трещины в земле. — Тебе повезло, что Танака без костей. — Но, папа.. Я просто хотела показать, что я разбираюсь в делах. Ты сам меня учил, что Микане должны быть компетентны в любой ситуации..! — начинает Рео, и голос ее срывается, ломается, протягивает руки, как будто хочет объяснить, оправдаться. — ИНАЧЕ! — отец кричит, вставая со стула. Кресло откатывается назад, ударяется о стену, и звук этот металлический, резкий смешивается с его криком. Он стоит, опершись руками на стол, глаза выпучены, вены на лбу вздулись. Но тут же он понижает голос потому, что слуги ходят по коридорам, потому что Танака может быть еще где-то рядом. Его голос становится шепотом злым, шипящим, сдерживает ярость, но она все равно вырывается сквозь зубы. — Иначе я бы не смог найти слов, — говорит он, медленно обходя стол. Его пальцы скользят по полированной поверхности, и каждый шаг его отдается глухим стуком по паркету. — Ты не вмешиваешься, когда тебе не говорят. — Но, папа, ты сам.. всему этому меня учил, — Рео делает шаг назад — О там, как важно придерживать разговор, о бизнесе, и о том, как важно быть умной и полезной с партнерами и.. — Они не партнеры! Не в этом смысле. — Чего? Поводит головой отец, он обходит комнату широкими шагами, его тень падает на стены, на книги, на лицо Рео, и она следит за ним глазами, не в силах отвести взгляд. — Ты — Микане. Ты — дочь. Это к тому, что важно быть вежливой и учтивой.. Он останавливается у окна, смотрит на темный сад, на фонари, которые светят вдалеке. Его спина напряжена, плечи подняты, и он дышит тяжело, как после бега. — Но ты даже и близко не берешь мои слова, — говорит он, не оборачиваясь. — Я уже говорил тебе: используй свой ум. Но ты так и остаешься бестактной и легкомысленной, живущей где-то в другом мире. — Я правда очень долго ждала этот момент! — Рео сжимает кулаки, и ногти впиваются в ладони. — Весь вечер! Я должна была сложить руки и молчать? — Молчать! — отец разворачивается, и его лицо искажено гримасой. — То, чего я жду от тебя больше всего! — Нет! — Рео кричит, и голос ее срывается на фальцет. — Папа, я же так стараюсь! Это ты слеп! Я так много учусь, я знаю бизнес-стратегии лучше, чем некоторые твои менеджеры, но ты меня отгораживаешь! Я же все делаю! Я делаю все, что бы ты мною гордился! Отец замолкает. Стоит, смотрит на нее, и в его глазах появляется что-то новое не злость, не ярость, а что-то другое, что-то, от чего у Рео перехватывает дыхание. — О, как я могу? — произносит он печально. Голос его становится тише, мягче. — Одно твое существование приносит мне столько разочарования. Он сказал это с болью в глазах. Рео видит как его зрачки расширяются, как веки опускаются, как морщины вокруг губ становятся глубже. Он сказал это, и в ту же секунду его лицо меняется он понимает, что сказал, он осознает, какие слова вылетели из его рта. Он поводит головой медленно, пытается отогнать наваждение. Она замирает. Слова не выходят. Рот открывается, но звука нет. Только воздух, который входит и выходит, входит и выходит, и каждый вдох как порез, как ожог. — Я.. — начинает Рео, и голос ее срывается, становится чужим. — В следующий раз я подготовлюсь лучше. Буду говорить только когда разрешат. Может, скажу более ласково, более продуманно.. тактично... , как ты хочешь. И может, поцелую руку Танаки в ответ. Слова вылетают злобно, сквозь зубы, и она смотрит в пол на ковер, на свои туфли, на капли вина, которые засохли на паркете. — Нет. Это не нужно. Говорить больше не нужно. Он берет бокал, отпивает. Вино оставляет красный след на стекле, и Рео смотрит на этот след, не отрываясь. — Все это, — говорит отец, и голос его становится ровным, спокойным, тем голосом, которым он говорит с партнерами на переговорах, — все эти знания я дал тебе, чтобы ты могла умно распоряжаться мужем. А не бизнесом. Рео замирает, ее сердце пронзилось одним тупым ударом, слышит, как маятник часов отсчитывает секунды — раз, два, три. — Мужчиной? — переспрашивает она, и голос ее срывается на фальцет. — Что это значит? То есть все это время, весь бизнес ты хочешь отдать какому-то мужчине?! Я твоя дочь, я!! — Я хочу выгодную сделку ради твоего же блага. — и я хочу, — отец медленно, очень медленно поднимается со стула, — чтобы моя дочь вела себя как дочь. А не как претендент на место генерального директора. — Ты спятил! Я, и только я наследница, я!! Не было никакого условия о женитьбе! Она думает о том, как все эти годы — десять, двенадцать, пятнадцать, семнадцать лет она училась. Училась бизнесу, стратегии, экономике, управлению. Она думала, что отец готовит ее к тому, чтобы однажды она встала у руля корпорации Микане. Думала, что все эти ночи за учебниками, все эти экзамены, все эти разговоры о прибыли, активах, сделках это подготовка к тому, что она станет генеральным директором. Первой женщиной во главе семейного бизнеса. Она была глупа. Отец срывается, он обходит стол, подходит к ней. Останавливается в шаге, смотрит сверху вниз, но поздно. Она злобно делает шаг на встречу к отцу, потом еще один, и ее руки дрожат, и она сжимает их в кулаки, и ногти впиваются в ладони. — Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать такие вещи, как держание нашего семейного достоинства, — говорит отец, и голос его становится ровным, спокойным, он скрещивает руки на груди, и смотрит на Рео. — Я не позволю, чтобы моя дочь приносила горечь в семью. Не тогда, когда она должна давать себе отчет. Отец никогда не планировал отдавать ей бизнес. Он планировал отдать в ее сделке вместе с бизнесом тому, кто сможет продолжить дело. Мужчине. Зятю, а она его помощницей. Советницей. Той, кто будет сидеть дома и думать о стратегии, пока муж будет подписывать бумаги. Той, кто будет рожать наследников и следить, чтобы они учились так же усердно, как училась она. Он глубоко выдыхает, принимает тяжелое решение. — Когда должна понимать, что ты, как и твоя мать, доставляете нам расхождение, — продолжает он. Она сжимает кулаки, и ногти снова впиваются в ладони, в те же места, где уже выступила кровь. Боль отрезвляет, но не лечит. — Когда ты, как твоя мать, должна перенять фамилию и уладить отношения. — Папа, ты знаешь!! Ты же сам говорил!! Сам, что буду развивать твой бизнес и всегда быть рядом, помогать, а теперь ты говорить о мужчинах! — Рео говорит на грани срыва, сквозь зубы так злобно, голос ее дрожит, и она чувствует, как слезы подступают к глазам, но она не дает им вылиться. Она резко, горячо отваривает голову. Она шмыгает носом. Она вспоминает все разговоры с отцом. Все его фразы: «Ты должна быть умной, Рео. Ты должна быть полезной. Ты должна уметь поддержать разговор на любую тему». Она думала, что он говорит о советах директоров. А он говорил о званых ужинах с партнерами. «Ты должна уметь вести переговоры». Она думала — о контрактах. А он — о приданом. Бизнес будет принадлежать мужу. Формально ему. А она будет стоять за спиной, как тень слыша отдающие в череп невымолвенные слова отца «Женщина должна быть умной, чтобы ее муж мог править». Вот что он имел в виду. Все это время. — И я всё еще не могу сказать, кто мне нравится, но.. ты же знаешь, что я все сделаю для этого дома. — Мне нужно время. — Я, и никто не может ждать до самой смерти, пока самые лучшие стоят у нашего порога, — перебивает отец. Его голос становится жестче, и он подается вперед, нависая над ней, как гора, как стена, которую не перепрыгнуть. — Ты либо поможешь мне.. либо больше никогда не называй себя Микане. — Поняла? Он произносит это так спокойно, как будто говорит о погоде, о ценах на акции, о том, что на ужин будет рыба. Но его глаза черные, холодные, бездонные, смотрят на нее, и в них нет ничего, кроме требования. — Поняла.. — отвечает она, и голос ее звучит тихо, как шепот, как вздох, как последний звук, который издает человек, прежде чем исчезнуть. Отец наклоняется ближе, его лицо в нескольких сантиметрах от ее лица, и Рео чувствует запах вина, одеколона, того, что она не может выносить. — Ты пойдешь за того, за кого я скажу. — И это не обсуждается. — …Поняла. *** Они ходят по квартире Рео. Пять человек в черных костюмах, с белыми перчатками на руках, переставляют мебель, заглядывают под кровать, в шкафы, в ванную. Отец идет по центру комнаты, не касаясь ничего, его лицо маска, под которой кипит ярость. — И насчет кружка элитных дам, тоже не была ни на одном уроке, — докладывает охранник, стоя по стойке смирно, руки по швам, взгляд в пол. Его голос дрожит чуть-чуть, на грани слышимости. — Мы проверили. Три раза. Расписание, подписи, фотографии с занятий. Ее нигде нет. Отец поворачивается к нему медленно, его глаза сужаются, и в них появляется тот холод, от которого охранник съеживается, становится меньше, незаметнее. — Нет, господин, — выдыхает второй охранник, тот, который стоит у окна и смотрит на пустые полки. — Та квартира полностью пуста. Никаких следов. Ни одежды, ни обуви, ни документов. Даже зубной щетки нет. Создается впечатление, что она никогда здесь не жила. Отец сжимает кулаки. Пальцы его белеют, костяшки выступают, как камни из-под земли. Он смотрит на пустую комнату на голые стены, на пыльный пол, на шкаф, в котором не осталось ни одной вешалки. Квартира, которую он купил для дочери, чтобы она могла отдыхать между уроками, встречаться с подругами, быть ближе к школе, — эта квартира была убежищем. Не для отдыха. Для побегов. — Ищи лучше! — орет он, и голос его разрывает тишину, отражается от голых стен, от пустого потолка, от окна, за которым ночной Токио мерцает огнями. — Обыщите каждый сантиметр! Она не могла просто исчезнуть! Здесь должно быть что-то! Охранники замирают на секунду, потом бросаются выполнять. Один лезет под кровать, второй открывает ящики комода, третий стучит по стенам, ищет тайники. — То, что ты говорил.. что она играет в футбол, это правда? — отец подходит к охраннику, который докладывал первым, хватает его за плечо, сжимает так, что тот морщится. — Почему здесь ничего нет?! Ты сказал мне сам что вся квартира была в экипировке. Тогда где ее форма? Где мяч? Где все, что доказывает, что вы не ошиблись? — Господин, я не знаю что говорю! — охранник вырывается, делает шаг назад, прижимается спиной к стене. Его лицо покрыто потом, капли стекают по вискам, по щекам, падают на белый воротник рубашки. — Клянусь, вещи были здесь! Я видел своими глазами! Стопка футболок, футбольных, бутсы, даже мяч! Я клянусь, я не знаю, куда все исчезло! Скорее всего, она забрала все! Все до последней нитки! Еще пять человек обыскивают комнату. Они передвигают мебель — кровать, стол, стул, — заглядывают в щели, в вентиляцию, под плинтусы. Свет лампы выхватывает из темноты пустоту. Пустые полки. Пустой шкаф. Пустую тумбочку, на которой не осталось даже отпечатка от телефона. — Здесь нет ничего, — говорит отец, и голос его становится тише, спокойнее, он подходит к охраннику, хватает его за шкирку, за ткань, которая натягивается, трещит, — притягивает к себе. — Если ты покрываешь ее, если ты знаешь больше, чем говоришь, я.. — ДА КЛЯНУСЬ, НЕТ! — охранник почти кричит, его руки дрожат, он хватается за запястье отца, пытаясь ослабить хватку. — Зачем мне это?! Зачем мне рисковать своей работой, своей жизнью, чтобы покрывать какую-то девчонку?! — Чтобы запутать меня! — отец толкает его, и охранник отлетает к стене, ударяется плечом о голый бетон. — Ты лжешь! Потому что здесь — ничего нет! Ничего, что подтверждало бы твои слова! — Она сбежала! Все-таки сбежала! Напревала на сделку и сбежала! Он цедит слова сквозь зубы, каждое как укус. Отворачивается, проводит рукой по лицу, как будто пытается стереть гримасу ярости. — Вы уже предположили, какой парень ей нравится из 2А? — спрашивает он, не поворачиваясь. — Из-за которого она перевелась.. Допросили учителей? Одноклассников? Охранник сглатывает. Адамово яблоко двигается вверх-вниз, и он чувствует, как пот стекает по шее, затекает за воротник. — О.. — он мнется, переступает с ноги на ногу, — мы не знаем точно. Ведь это подростки, они вечно врут друг на друга, наговаривают, придумывают. Половина класса сказала, что Рео ни с кем не общается близко. Что Микане вообще на мальчиков не смотрит. А другая половина.. — он замолкает, смотрит в пол. — Однако у нее была причина перевестись!! Другая половина что говорит!? — отец поворачивается, и его взгляд впивается в охранника, как кинжал. — Другая половина начала драку, — выдыхает охранник. — Сказала, что есть какой-то.. Сейширо. Он протягивает имя, как бросает кость голодному псу. И сразу же открывает ноутбук — тонкий, черный, с логотипом, который светится в темноте. Пальцы его дрожат, когда он вводит пароль, открывает папку, находит фотографию. Поворачивает экран к отцу. — Вот он, — говорит охранник, и голос его становится тише, почти шепотом. — Якобы говорят, что в школе они обедают вместе. Что целовались. Что из туалета доносились странные звуки и.. Отец мрачнеет. Лицо его становится серым, как бетонные стены этой пустой квартиры. Глаза сужаются в щелки, губы сжимаются в тонкую линию. Охранник понимает, что сказал лишнего. Его руки поднимаются в защитном жесте, ладони обращены к отцу, как будто он может оттолкнуть слова, которые уже повисли в воздухе. — Это дети! — бормочет он, пятясь назад. — Не принимайте близко к сердцу! В любом случае, это может быть ложь! Сплетни! Школьные сплетни, вы же знаете, как они любят придумывать.. — Где он живет? — рычит отец, делая шаг вперед. Охранник отступает, спотыкается о ножку стула, едва не падает. — Сейширо.. — охранник открывает ноутбук снова, листает страницы, и его пальцы скользят по клавишам, оставляя влажные следы. — Мы не нашли его ни в каких богатых узких кругах. Он.. внешний. Мы проверили все базы, все списки, все связи. Ничего. И школа не знает точного местонахождения. Он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, и рукав его пиджака становится мокрым. — Вот же.. — отец сжимает кулаки, и костяшки его хрустят, как сухие ветки. — Она специально выбрала самое неизученное и неподозрительное место. Он замолкает. Смотрит на фотографию Наги на экране ноутбука — белые волосы, серые глаза, сонное лицо. Смотрит и чувствует, как где-то в груди, под ребрами, что-то сжимается. — Она и правда умная, — Заткнись! — орет он, и охранник вздрагивает, закрывает рот руками. — Ну нет.. — подает голос старший агент — молодой, в идеально выглаженном пиджаке, который стоит у окна, скрестив руки на груди. Он не суетится, не потеет, смотрит на отца спокойно. — У Сейширо есть алиби. Отец поворачивается к нему. — Он звездный игрок в футбол этой школы, — продолжает агент, кивая на экран ноутбука. — Я видел его фамилию в газетах. Спортивные обозрения, городские турниры, школьные чемпионаты. Он все время тратит на матчи и подготовку. Вряд ли у него есть время общаться с вашей дочерью. Он выдыхает, поправляет манжету рубашки, выглядывающую из-под рукава пиджака. — А если Рео и общается с ним, то только из восхищения, — добавляет он, и в голосе его появляется что-то новое, что-то, что отец не может распознать. — Вы же сами сказали, что ей нравится футбол. Может, она просто ходит смотреть на тренировки? Это было бы логично. Он показывает отцу статью из газеты — разворот с фотографией Наги, с его фамилией, с заголовком о победном голе. Отец берет ноутбук в руки, смотрит на фото, читает текст, сжимает пальцами край экрана. — Но нет ни одного доказательства того, что это именно футбол. Как мы видим, эта квартира пуста. Ни мяча, ни формы, ничего, что указывало бы на спорт. Конечно мы учтем ее заинтересованность к футболу и Сейширо, но не исключаем то, что она возможно просто хочет побыть одна. У подростков бывает такое. Он кивает в сторону разгоряченного охранника, который все еще стоит у стены, вытирая пот со лба. Отец смотрит на него, на пустую комнату, на пустые полки, на пустой шкаф. И не знает, что сказать. — Проверить, — цедит он наконец. — Всех мальчиков и девочек этой школы проверить. Каждого, кто хоть раз с ней разговаривал. Каждого, кто был на ее пути. Если ее используют.. если она будет испорченной, я не смогу закрыть сделку! Он бросает ноутбук на кровать, и тот подпрыгивает, ударяется о стену, падает на пол. Охранник бросается поднимать. — Да, господин, — кивает старший агент. — Еще раз всех допросим. И парня этого найдем мигом. Отец выходит из квартиры. Не оглядываясь. Его шаги гремят по лестнице, по коридору, по бетонным плитам. *** Трамвай раскачивается на рельсах, и каждый стык отдается глухим ударом, который проходит через подошвы кроссовок, через лодыжки, через колени. Вагон набит битком: люди в деловых костюмах, студенты с рюкзаками, женщины с сумками, которые они держат на животе. Воздух спертый, пахнет потом, дешевым парфюмом, и железом, бензином, который бывает только в общественном транспорте в час пик. Наги и Рео сидят в самом углу, у двери, и их прижимает друг к другу толпой. Рео спиной к стене, Наги к нему грудью, и между ними нет зазора, каждое движение вагона заставляет их тела соприкасаться бедра, грудь, плечи, и Рео чувствует, как Наги дышит, как его дыхание становится глубже, когда какой-то мужчина с огромной сумкой тыкается ему в лицо. — До Канто еще два часа, Наги, — говорит Рео, и голос его звучит бодро, почти весело, но в глазах усталость, которую он прячет за улыбкой. Он смотрит на Наги сверху вниз потому что даже в этой давке, даже когда их прижимает друг к другу, он выше на несколько сантиметров. — На поезд пересядем, так быстрее. Рео давится тихой усмешкой чтобы не привлекать внимания, В руке он сжимает синий конверт, который он принес мокрым в двенадцать ночи, тот, который они открывали вдвоем, неделю назад под солнцем поля. Билет смят по краям, но золотые буквы блестят. — Вот, на письме написано: «Ничего не брать, все включено. Только пропуск — синий билет», — Рео читает с билета, и его палец скользит по строчкам, повторяя слова, которые он выучил наизусть еще неделю назад. — Тут жарко, Рео, — Наги прикрывает глаза, и его ресницы опускаются, как шторы, которые вот-вот закроются навсегда. Он наклоняет голову, уворачиваясь от сумки мужчины, которая снова лезет ему в лицо. — И почему мы должны ждать и стоять в пробках и на остановках, если могли бы подъехать на твоем ламборгини? Рео замирает на секунду. Его улыбка гаснет, потом загорается снова. — Наги, у меня нет ламборгини, — говорит он с чувством вины. — Ну.. марседес, — Наги наклоняется, его голова почти касается плеча Рео, и он закрывает глаза уже по-настоящему, как будто засыпает. Рео запинается. Его рот открывается, но звук не выходит. Он смотрит на Наги, на его белые волосы, которые падают на лоб, на его закрытые глаза, на его губы, которые чуть приоткрыты, и чувствует, как что-то сжимается в груди. Рео хлопает по карманам, по джинсам, по куртке, по внутреннему карману школьного белого пиджака что достал из своей сумки — и пальцы его нащупывают монеты, купюры, мелочь, которая звенит, когда он касается ее. Наличка есть. Достаточно, чтобы вызвать такси. Достаточно, чтобы не трястись в этом проклятом трамвае еще 30 минут. Рео отрывисто хохочет и легонько толкает Наги локтем в бок. — Извини, нужно было вызвать такси, — говорит стыдливо Рео — Мне бы хватило денег! Виноват! Он гладит Наги по голове рука скользит по белым волосам, пальцы перебирают пряди, и это движение такое привычное, такое родное, что Рео сам не замечает, как его ладонь задерживается на затылке, как пальцы сжимаются чуть сильнее, чем нужно. Наги почти спит. Его голова клонится к плечу Рео, веки тяжелые, дыхание ровное, и он даже не вздрагивает, когда трамвай дергается на повороте. Только его рука, висящая вдоль тела, чуть сдвигается, касается пальцев Рео, и они не специально сцепляются. — Ты не переживаешь, Наги? — Рео смотрит на Наги озадаченно, и его рука все еще лежит на голове Наги, пальцы перебирают белые пряди, не решаясь убраться. Глаза Рео в любопытстве широко раскрыты. Наги лениво поводит глазами. Ресницы его поднимаются медленно, спокойно. Он смотрит на Рео, на его встревоженное лицо. — Я так выгляжу? — Наги зевает, и рот его открывается широко, по-кошачьи, обнажая ряд белых зубов. Рео коротко усмехается. — По тебе никогда не поймешь! —слышится удивление, смешанное с восхищением. — Вдруг ты просто не делишься со мной? Думаешь о чем-то, а я не знаю? — Делюсь вроде, — Наги отвечает так же ровно, как дышит, и его пальцы, лежащие на руке Рео, чуть сжимаются. — Я не знаю о себе того, чего бы тебе не было известно. Он говорит это просто, как констатирует факт: трава зеленая, небо голубое, Рео знает о нем все. И в этой простоте что-то такое, от чего Рео перехватывает дыхание. — О, — выдыхает Рео, и его лицо освещается изнутри улыбкой, которая появляется медленно, как рассвет. — Ты говоришь, что у тебя нет от меня тайн? Правда-Правда? Он наклоняется ближе и он смотрит в его глаза, серые, сонные, бездонные. Его глаза загораются. Он подается вперед, почти касается носом щеки Наги. Тепло его дыхания ложится на кожу, и Наги чувствует, как воздух становится горячее, плотнее. Пальцы Рео скользят с плеча Наги вниз по ключице, по груди, по ребрам. Они не спрашивают разрешения. Они просто двигаются, как будто знают каждую клетку его тела, каждое место, где кожа тоньше, где нервы ближе к поверхности. Наги не боится щекотки. Тело Наги не дергается, не выгибается, не пытается увернуться. Оно принимает. Как принимает пас на поле, как принимает усталость после матча, как принимает объятия, когда победа уже в кармане. Но сегодня Рео настроен решительно. Его пальцы — длинные, гибкие, с коротко стрижеными ногтями, с мозолями на подушечках — начинают свой путь от ключиц Наги. Сначала медленно, почти невесомо. Рео ведет пальцами вниз, по грудине, здесь кожа тоньше и нервы ближе. Наги чувствует, как его дыхание становится чуть глубже, как мышцы живота напрягаются. — Ну давай, рассказывай! — Рео смеется, и смех его разносится по вагону, заставляя нескольких пассажиров обернуться. — Какая у тебя тайна? Пальцы Рео добираются до ребер. Он начинает щекотать быстро, резко, как щекочут, когда хотят разбудить, когда хотят услышать смех, когда хотят доказать, что человек жив. Его пальцы бегают по ребрам Наги — вверх-вниз, влево-вправо, перебирают кости, как струны арфы. Каждое движение короткое, точное, рассчитанное на то, чтобы вызвать реакцию. — Нету, — тянет Наги, и голос его становится сонным, тягучим. — Рео знает всеее, потому что он очень любознательный и приставучий. Наги не боится щекотки. Его глаза прикрываются, губы сжимаются в крестик, и все его лицо превращается в маску непроницаемости ни улыбки, ни смеха, только легкое напряжение в уголках губ, которое выдает, что ему приятно, даже если он этого не показывает. Он кивает носом, чуть не засыпая, и в этом движении такая беззащитность, что Рео замирает, опускает руки. — А вот и нет! — говорит Рео, и в голосе его появляется вызов. — Кое-что ты прячешь, Наги! Скажи мне свою тайну! Скажи, почему ты никогда не улыбаешься? Он перестает улыбаться сам. Его лицо становится серьезным, почти строгим, и он поднимает руки, тыкает пальцами в уголки губ Наги — в правый, потом в левый, — пытаясь растянуть их в улыбку. Его пальцы теплые, с мозолями на подушечках, с коротко стрижеными ногтями давят на кожу, приподнимают уголки губ, и лицо Наги становится похожим на маску клоуна — чужую, неестественную, неправильную. — Это вырожденный или приобретенный навык? — Рео не сдается, его пальцы продолжают тянуть, и он смотрит на Наги с таким серьезным видом, будто решает вопрос жизни и смерти. — Делиись! Под напором пальцев Наги криво, неестественно улыбается. Улыбка не получается уголки губ опускаются, как только Рео убирает пальцы, и лицо его снова становится спокойным, как гладь озера. Рео хмурится, отстраняется, убирает руки. — Вот так, — говорит он, и его пальцы, те самые, которые только что тянули губы Наги, касаются его собственных губ. Он растягивает их в улыбку — широкую, очаровательную, ту, которая появляется на всех фотографиях, на всех встречах, на всех полях, где он играет. Улыбка, которую знают все. — Повторяй, Наги! Наги смотрит на него. Смотрит на эту улыбку — идеальную, белую, сверкающую, ту, которая заставляет людей оборачиваться, ту, которую он никогда не сможет повторить. Он пытается. Его губы двигаются, уголки неловко поднимаются, но получается ужасно криво, как будто он корчит рожицу, а не улыбается. Смех Рео разносится по вагону, лица пассажиров смотрят на них с удивлением и легким раздражением. — У тебя не получается! — смеется Рео, и в голосе его — радость, такая чистая, такая искренняя. — Не получается, — соглашается Наги, и в голосе его улыбка, которую не видно, но слышно. Трамвай дергается, и их снова прижимает друг к другу. Рео все еще смеется, и его плечи трясутся, и он утыкается лицом в плечо Наги, чтобы не мешать другим пассажирам. А Наги сидит, чувствуя, как вибрация от смеха Рео передается его телу, и закрывает глаза. — Я научу тебя, — говорит Рео, поднимая голову, и его глаза блестят. — Обязательно научу. Ведь мы же собираемся стать звездами целого мира! Тебе прийдется научится улыбаться на камеры! Поверь, у тебя будет самая красивая улыбка во Вселеной. Даже лучше, чем у меня! — Не получится, это врожденное, — Наги зевает, прикрывая рот ладонью, и в этом зевке вся его усталость, вся его безмятежность, вся та легкость, с которой он принимает себя таким, какой есть. Его глаза закрываются на секунду, потом открываются, и он смотрит на Рео сквозь полуприкрытые веки, сонно, лениво, но в этом взгляде что-то новое, что-то, что появляется только когда он смотрит на Рео. — Значит, с рождения ты такой.. зануда, — тянет Рео, поднимая бровь. Голос его звучит игриво, в глазах нежность, которую он не прячет, потому что Наги все равно не смотрит. Он поднимает руку, коротко треплет Наги по волосам еще раз. — А ты с рождения такой доставучий грубиян? — Наги говорит, и голос его звучит ровно, но в этой ровности улыбка что не в губах, а где-то там, в глубине серых глаз. Рео хохочет, запрокидывает голову, и его волосы падают на плечи, и Наги видит его шею, тонкую, с выступающей веной, которая пульсирует в такт смеху. — Только с тобой! — Рео кивает сам себе, как будто подтверждает что-то важное. — Ни с кем больше. — И тебе не надоедает? — Наги спрашивает с сонным любопытством которое он не может спрятать. — Доставать тебя? — Рео поворачивается к нему, смотрит в глаза. Его лицо становится серьезным на секунду, потом снова расплывается в улыбке. — Мне кажется, я обожаю это. Они смотрят друг на друга. Трамвай качается на рельсах и они смотрят и молчат. Не потому, что нечего сказать. А потому, что слова не нужны. — Просто говорить или делать что-то.. Мне кажется, это весело — быть твоим другом. — Напарником, — поправляет Наги, и его голос звучит тверже, чем обычно. — А-а, — Рео цокает пальцем, как учитель, который поправляет ученика. — Другом. Он говорит это с самоуверенной интонацией, с той уверенностью, которая появляется, когда он знает, что прав, даже если не может это доказать. — И в чем вообще разница? — Наги спрашивает, и его бровь медленно поднимается. — Нуу, — Рео тянет задумчиво, и его взгляд уходит в сторону, на проплывающие за окном дома, на людей, которые ждут на остановках. — Наверное.. верность! Он вспоминает — и его лицо оживает, становится ярче, как будто он нашел ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь. Голос его становится тверже, увереннее. — Я же договорился с тобой насчет цели, — говорит он, и его рука ложится на плечо Наги, сжимает, слегка трясет показывая на проезжающие здания — И вот куда мы сейчас едем! Так что я буду верен тебе до конца.. Ну и ты тоже не подведешь меня, раз согласился. Он коротко хохочет с уверенностью, что все будет хорошо. — Судя по твоим словам.. Это и есть партнерская сделка. — Наги тянет, и его голос становится чуть ниже, чуть настойчивее, как будто он подводит итог долгому разговору. — Ну, раз уж ты так заладил, Наги.. — Рео улыбается, и его лицо расцветает, как цветок, который распустился под солнцем. Он наклоняет голову, и его волосы падают на глаза. — Тогда это самое дружное и преданное партнерство в мире. Он кивает сам себе, как будто подтверждает что-то важное, и его глаза блестят от света, от счастья, от того, что он не может сдержать. — Рео, — Наги говорит, и его голос становится тише, почти шепотом. — А ведь мы можем и проиграть.. что тогда станет с нашей.. «дружбой»? Он произносит это слово с трудом, как будто пробует его на вкус и не может привыкнуть. Рео чешет подбородок — задумчиво, медленно, его пальцы скользят по коже. Он хмурится, и его брови сходятся к переносице, и в глазах появляется та самая сталь. — Мы.. найдем выход, — говорит он, и его голос звучит решительно, — Я не знаю как, но найдем. Наги думает. Не о победе, не о поражении, не о том, что ждет их в Канто. Он думает о Рео, о его словах, о его улыбке, о его руке, которая все еще лежит на его плече. И приходит к выводу: значит, их дружба — это футбол. Нужно постараться для Рео, чтобы не потерять его верность. И для этого нужно играть в футбол. Чтобы Рео никогда его не предал. Наги кивает сам себе, и его губы чуть сжимаются не улыбка, нет, но что-то близкое, что-то, что появляется, когда понимаешь, что все просто. — Так что, Наги? — Рео протягивает ладонь высоко, в изгибнутом локте, жмурится, улыбается той улыбкой, которая освещает все вокруг, как солнце в пасмурный день. — Напарники на века? Или все-таки правильнее сказать «друзья»?~ Наги смотрит на его ладонь, что ждет подтверждающего хлопка Наги — на мозоли, на ссадины, на длинные пальцы, которые сжимали его плечи, которые щекотали его живот, которые гладили его волосы. Наги Смотрит секунду, другую. Потом поднимает свою руку, бьет по ладони Рео — не сильно, ладонь его касается горячей ладони Рео; тепло к прохладе, кожа к коже. — На века, — говорит Наги. Хлопок звучит коротко, и Рео нежно сжимает его ладонь.