Часть 2. Разговор.

Дамблдор вошёл — и первое, что он сделал, это огляделся по сторонам с видом искреннего любопытства. Как будто комната маленького приюта была не менее интересна, чем тронный зал. — Уютно, — произнёс он задумчиво, глядя на облупившийся шкаф и пятна влаги на потолке. Я не нашёлся что ответить. — Меня зовут Альбус Дамблдор, — сказал он, наконец повернувшись ко мне. — Я директор школы Хогвартс. Но ты, подозреваю, уже это знаешь. — Откуда вы знаете, что я знаю? — Потому что ты не удивился, увидев меня, — сказал он просто. — Большинство детей спрашивают, кто я такой. Ты просто смотришь. Это, знаешь ли, красноречиво. Вот как. Я мысленно отметил: наблюдательный. Очень. — Присаживайтесь, — сказал я, кивнув на стул. — О, благодарю. — Он сел с видом человека, которого только что пригласили в лучший ресторан Лондона. — Ты знаешь, за свою жизнь я посетил немало мест. Но приюты — это особенная архитектура. Что-то в них есть. Характер, я бы сказал. — Плесень и сквозняки, — уточнил я. Он засмеялся. Неожиданно — легко и искренне. — Именно! Именно это я и имел в виду. Я смотрел на него. Он смотрел на меня. За этим обменом любезностями шёл другой разговор — молчаливый, осторожный. Мы оба это чувствовали. — Итак, — сказал Дамблдор, сложив руки на колене. — Ты получил письмо. — Получил. — И что ты о нём думаешь? — Думаю, что список учебников длинноват, — ответил я. — Особенно учитывая, что покупать их не на что. Он снова улыбнулся — на этот раз чуть хитрее. — Об этом не беспокойся. Хогвартс позаботится. — Небольшая пауза. — Алекс, можно я задам тебе один вопрос? — Вы уже задаёте второй, — заметил я. — Но пожалуйста. Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинал узнавать — смесь удовольствия и чего-то более глубокого, что он не показывал. — Ты знаешь свою фамилию? — Гриндевальд, — сказал я спокойно. — Написано на конверте. — Это имя тебе что-нибудь говорит? Я помолчал ровно секунду. — Я не знаю сэр. Ответил я на автомате. — Хм, — сказал Дамблдор тихо. Что-то в его голосе изменилось — совсем чуть-чуть. —Твой дед был моим бывшим другом. Сказал Дамблдор ностолгическим голосом. — Значит мой дедушка погиб. Сказал я грустным голосом. — Нет твой дедушка живой , но он находиться в собственном тюрьме. Ответил Дамблдор — Мы дружили, строили планы, делали так чтобы магический мир процветал. говорил Дамблдор с нотками гордости. — Наши пути разошлись, — повторил Дамблдор тихо. Как будто пробовал эти слова на вкус — и они были горькими. Я смотрел на него. На лице держал вежливое внимание — мальчик, который слушает взрослого. Внутри работал совсем другой механизм. Он скучает по нему. Это было неожиданно. Не то чтобы я не знал — знал, читал, смотрел. Но одно дело читать про это в книге. Другое — видеть это вот так, живьём, в морщинах вокруг глаз и в том, как он смотрит куда-то мимо меня. — Как это случилось? — спросил я осторожно. — Что вы поссорились? Дамблдор помолчал. — Иногда два человека хотят одного и того же, — сказал он наконец, — но совершенно по-разному. И в какой-то момент понимают, что дорога, по которой идёт один — это дорога, по которой другой идти не может. — Значит, он был неправ? — Он причинил много боли, — ответил Дамблдор. Не ответил на вопрос. Я заметил. — Это не одно и то же, — сказал я тихо. Старик посмотрел на меня. По-настоящему — не вежливо, а внимательно. Изучающе. — Нет, — согласился он медленно. — Не одно и то же. Ты прав. Пауза. За окном проехал автобус. Комната снова стала маленькой и тихой. — Вы его навещаете? — спросил я. — В тюрьме. Что-то в лице Дамблдора дрогнуло. — Нет. — Почему? Долгое молчание. — Потому что некоторые встречи, — сказал он наконец, очень тихо, — делают больно независимо от того, сколько времени прошло. Я смотрел на старика и думал: вот оно. Вот то, чего не было в книгах — не так явно, не так близко. Живой человек, который любил другого человека, потерял его и до сих пор не знает, что с этим делать. И этот человек сидит передо мной. И смотрит на меня — внука того, кого потерял. Интересно, что именно он ищет в моём лице. — Он знает обо мне? — спросил я. Дамблдор чуть приподнял брови. — Это хороший вопрос. — Но не ответ. Уголок его рта дрогнул. — Нет, — согласился он. — Не ответ. — Пауза. — Честно говоря, я не знаю. Нюрмегард — место закрытое. Что доходит до твоего деда, а что нет — мне неизвестно. Я кивнул. Сделал вид, что принял это и отпустил. Внутри — запомнил. Нюрмегард. Живой. Не знает обо мне — или знает. — Алекс, — сказал Дамблдор, и голос его стал чуть серьёзнее. — Я хочу, чтобы ты понял кое-что. — Слушаю. — То, кем был твой дед — это не то, кем должен быть ты. Фамилия — это просто слово. Характер — это выбор. Я посмотрел на него прямо. — Я знаю, сэр. — Хорошо. — Он снова стал лёгким, почти весёлым. Надел свою обычную маску — тёплую, добродушную. — Тогда идём. Диагон-аллея не будет ждать вечно, а у Олливандера закрывается в шесть. Он встал. Одёрнул плащ. Я тоже встал. Взял письмо со стола. И вышел с комнаты. Миссис Харрис проводила нас до выхода с видом человека, который очень хочет задать вопросы, но не решается. Дамблдор попрощался с ней так тепло, что она покраснела и пожелала нам хорошего дня дважды. На улице был обычный лондонский август — серый, влажный, пахнущий выхлопами и жареным луком из соседней забегаловки. Мы шли молча. После разговора в комнате тишина была другой — не неловкой, а какой-то наполненной. Будто мы оба думали об одном и том же человеке, но с разных сторон. Он живой. Я повторял это про себя, пока мы шли. Гриндевальд жив. Сидит в Нюрмегарде — в тюрьме, которую сам построил. И не знает, что где-то в лондонском приюте идёт по тротуару мальчик с его кровью и его фамилией. Или знает. — Далеко идти? — спросил я. — Почти нет, — ответил Дамблдор. — Мы идём в паб. Я покосился на него. — Мне одиннадцать лет. — Технически, — согласился он с улыбкой, в которой снова появилась та самая лёгкость. Как будто тяжёлый разговор остался в комнате с плесенью и скрипучим стулом. — Но Дырявый котёл — это не совсем паб. Вернее, он паб. Но не только. Мы свернули за угол. Дырявый котёл выглядел именно так, как я представлял — и одновременно совсем не так. Тёмное, закопчённое здание с вывеской, которую не меняли с прошлого века. Маггловские прохожие огибали его автоматически, даже не замечая. Дамблдор толкнул дверь. Внутри пахло дымом, чем-то сладким и старым деревом. За стойкой протирал кружку лысый хозяин. Несколько посетителей у столиков — в плащах, со шляпами, с газетами, буквы в которых шевелились. Все они увидели Дамблдора. И все они увидели меня. Не фамилию — они её не знали. Но что-то в лице, в светлых почти белых волосах, в резких чертах. Взгляды задерживались на секунду дольше, чем нужно. Кто-то наклонился к соседу. Кто-то просто замер с кружкой на полпути. Я вспомнил слова Дамблдора: фамилия — это просто слово. Может быть. Но лицо — это другое. Я смотрел прямо перед собой. — Том, — кивнул Дамблдор хозяину. — Профессор! — расплылся тот в улыбке. Потом взгляд на меня — быстрый, осторожный. — И... юный джентльмен. — Мы только через двор, — сказал Дамблдор легко. — Конечно, конечно. Мы прошли через зал. Спиной я чувствовал взгляды — тяжёлые, молчаливые. Дамблдор шёл как ни в чём не бывало. Я подумал: он специально привёл меня сюда. Не стал обходить стороной. Хотел посмотреть, как я реагирую. Наблюдательный старик. Задний двор был маленьким, замусоренным. Кирпичная стена. Мусорные баки. Дамблдор достал палочку — длинную, потемневшую от времени — и коснулся кирпичей. Раз, два, три. Стена начала двигаться. Кирпичи разъезжались медленно, открывая арку. За ней была улица — широкая, мощёная, заполненная людьми в мантиях, запахом трав и чего-то похожего на порох, лавками с кривыми вывесками. Диагон-аллея. Я стоял в арке и смотрел. Я знал каждое название. Знал каждый поворот. Знал, что Гринготтс в конце улицы — белый, величественный. Знал, где Олливандер, где учебники, где мантии. Но я не знал, что это будет так. Живое. Настоящее. До последнего камня под ногами — настоящее. Где-то здесь начинался мир, который мой дед хотел изменить. Мир, за который он сражался — и проиграл. Мир, который теперь смотрел на меня с осторожностью, не зная ещё, кто я такой. Пока не знал. — Ну, — сказал Дамблдор рядом. — Добро пожаловать. Я сделал шаг вперёд. Шрам на запястье пульсировал — тихо, ровно. Как напоминание. Или как обещание. Начинается.