Часть 3. Гринготтс, Диагон-аллея и покупки.

Гринготтс был виден с середины улицы. Белый, массивный, немного надменный — как человек, который знает себе цену и не считает нужным это скрывать. Над входом висел знакомый щит с предупреждением насчёт воров. Я читал его столько раз, что помнил наизусть. Читать его на настоящем камне было другим ощущением. У входа стоял гоблин в алой форме. Ростом мне по плечо, с длинными пальцами и лицом, которое выражало профессиональное безразличие ко всему человечеству. Он окинул нас взглядом — Дамблдора, потом меня — и чуть склонил голову. Ровно настолько, насколько требовал протокол. Не больше. Внутри было прохладно и гулко. Мрамор, люстры, длинные стойки вдоль стен. За каждой — гоблин со счётами или пером. Стук, шелест бумаг, негромкие голоса. Всё это работало как часовой механизм — точно, без лишних движений. Дамблдор подошёл к ближайшей стойке. — Добрый день, — сказал он. — Мы по поводу счёта на имя Гриндевальда. Алекса Гриндевальда. Гоблин поднял голову. Посмотрел на Дамблдора. Потом на меня. Глаза у него были тёмные, острые — такие, которые привыкли считать и оценивать. — Документы, — сказал он коротко. — У мальчика нет документов, — ответил Дамблдор спокойно. — Но есть вот это. Он кивнул мне. Я понял не сразу. Потом догадался — поднял левую руку. Закатал рукав. Шрам на запястье. Гоблин смотрел на него долго. Потом что-то изменилось в его лице — совсем чуть-чуть, почти незаметно. Он выпрямился. Подозвал коллегу — тихо, на языке, которого я не знал. Тот подошёл, взглянул, кивнул. — Следуйте за мной, — сказал первый гоблин. Мы пошли вглубь банка — мимо стоек, мимо тяжёлых дверей, вниз по лестнице. Потом в вагонетку — маленькую, железную, пахнущую сыростью и чем-то металлическим. Вагонетка тронулась. Я не успел приготовиться — она рванула вперёд с такой скоростью, что я вцепился в борт. Тоннели мелькали, факелы размывались в полосы света, где-то далеко внизу блестела вода. Дамблдор сидел рядом с совершенно безмятежным видом. — Вы часто здесь бываете? — спросил я, перекрикивая грохот колёс. — Достаточно, — ответил он. — Хотя должен признать, эта часть банка мне незнакома. Я покосился на него. — Что значит незнакома? — Это означает, — сказал Дамблдор чуть тише, — что у твоего деда было хранилище, о существовании которого я не знал. Вагонетка остановилась резко. Тяжёлая дверь. Гоблин приложил к ней руку, что-то произнёс. Замки щёлкнули — один, второй, третий. Дверь открылась. Я шагнул внутрь — и замер. Хранилище было огромным. Не так, как я ожидал — не аккуратные полки с пронумерованными ящиками. Это было больше похоже на пещеру, которую кто-то методично заполнял десятилетиями. Потолок терялся в темноте. Факелы на стенах вспыхнули один за другим — автоматически, почуяв присутствие. И в их свете я увидел. Золото. Горы золота. Галеоны были везде — насыпаны в огромные сундуки с откинутыми крышками, рассыпаны по полу вокруг них, сложены в аккуратные столбики вдоль стен. Они блестели так, что первую секунду я просто стоял и моргал. Потом увидел остальное. Книги. Сотни книг. Они занимали целую стену — от пола до потолка, на массивных дубовых стеллажах. Переплёты тёмные, некоторые потрескавшиеся от времени. Названия на разных языках — латынь, немецкий, что-то рунное, что-то совсем незнакомое. Некоторые корешки светились слабым голубоватым светом. Некоторые, кажется, слегка подрагивали. Живые книги. Или почти живые. Я медленно пошёл вдоль стеллажей. Провёл пальцем по одному корешку — и тут же одёрнул руку. Книга была тёплой. Почти горячей. — Осторожно, — сказал гоблин за спиной. Без интонации. Просто факт. Я убрал руку. В глубине хранилища, отдельно от всего остального, стоял небольшой стол. На нём — ничего лишнего. Только одна вещь. Дневник. Обычный на вид — тёмно-коричневая кожа, потёртая на углах. Застёжка в виде руны — той самой, что была у меня на запястье. Я смотрел на него долго, не притрагиваясь. Дамблдор стоял у входа. Не заходил вглубь. Я почувствовал это спиной — он намеренно давал мне пространство. Наблюдал. Но не вмешивался. Я взял дневник. Застёжка щёлкнула сама — едва моя рука коснулась кожи. Будто ждала. Будто узнала. Я открыл первую страницу. Почерк был острым, быстрым, с сильным нажимом на отдельных буквах — почерк человека, который думает быстрее, чем пишет. Немецкий язык. Я не знал немецкого — вернее, это тело не знало. Но несколько слов проступали сквозь незнакомые буквы как-то странно ясно, будто смысл шёл не через текст, а напрямую. Первая строчка. Если ты читаешь это — значит, кровь нашла путь. Я застыл. Перечитал. Если ты читаешь это — значит, кровь нашла путь. За спиной послышался тихий звук — Дамблдор сделал шаг вперёд. Я закрыл дневник. Спокойно, без спешки. Застёжка щёлкнула обратно. — Что там? — спросил он негромко. — Записи, — ответил я. — На немецком. Я не читаю по-немецки. Пауза. — Разумеется, — сказал Дамблдор. В голосе не было ничего — ни недоверия, ни облегчения. Просто слова. Гоблин протянул мне кожаный кошелёк. — Стандартное учебное количество, — произнёс он. — Остальное остаётся до совершеннолетия. Я взял кошелёк. Дневник прижал к боку. — Я возьму это с собой, — сказал я. Гоблин посмотрел на меня. Потом на дневник. Потом снова на меня. — Это ваше право, — сказал он наконец. Я последний раз обвёл взглядом хранилище. Горы золота. Стена книг, некоторые из которых светились и подрагивали. Стол, на котором дневник пролежал — сколько? Десятилетия? Он знал, — подумал я. — Знал, что кто-то придёт. Шрам на запястье пульсировал сильнее обычного. — Идём, — сказал я. И пошёл к выходу. Дневник держал крепко — двумя руками, как что-то хрупкое. Или как что-то очень важное. Дамблдор шёл рядом и молчал. Но я чувствовал — он думает. Быстро и внимательно. Ничего, — подумал я. — Думай сколько угодно. Я тоже умею молчать. На улице было шумно. После холодного спокойствия Гринготтса Диагон-аллея ударила сразу всем — запахами, голосами, движением. Люди в мантиях толкались у витрин, совы кричали в клетках, где-то позади взорвалась шутиха и кто-то возмущённо завопил. Обычный день в волшебном мире. Дамблдор шёл рядом — неторопливо, будто на прогулке. Дневник я убрал под куртку. Он давил на рёбра, но я не собирался его перекладывать. — Начнём с мантий, — сказал Дамблдор. — Мадам Малкин — человек обязательный, не любит, когда опаздывают. Мадам Малкин оказалась круглой женщиной с булавками в волосах и профессиональной улыбкой. Она поставила меня на подставку, обмотала лентой, защёлкала булавками — и всё это с такой скоростью, что я не успел ничего сказать. — Три комплекта школьной формы, — объявила она, обращаясь скорее к Дамблдору, чем ко мне. — Готово через десять минут. — Прекрасно, — ответил он. Пока мадам Малкин колдовала с тканью — буквально колдовала, игла шила сама по себе — я смотрел в окно. На улице остановились двое мальчиков примерно моего возраста. Рыжие, веснушчатые, явно братья. Один тыкал другого локтем и показывал на витрину с мётлами. Уизли. Наверное. Я отвернулся. После мантий был магазин учебников — Флориш и Блоттс. Длинные стеллажи, запах старой бумаги и чего-то похожего на ваниль. Я шёл вдоль полок и складывал нужное в стопку: стандартные учебники, травология, история магии, защита от тёмных искусств. На последнем я задержался. Защита от тёмных искусств. Положил в стопку. Взял ещё один экземпляр — расширенный, для старших курсов. Дамблдор заметил, но ничего не сказал. Только чуть приподнял бровь. Потом зельеварение — котёл, ингредиенты, весы. Потом перья, чернила, пергамент. Потом сова — Дамблдор мягко настоял, что без совы никак. Я выбрал белую. Молчаливую, с жёлтыми глазами. — Как назовёшь? — спросил Дамблдор. Я посмотрел на неё. — Не знаю ещё. — Имена приходят сами, — сказал он. — Нужно только подождать. К концу дня у меня было всё по списку. Кошелёк стал заметно легче. Дамблдор нёс половину покупок с таким видом, будто это было совершенно естественно — директор крупнейшей школы магии с пакетом котлов в руке. Оставалось последнее. Олливандер. Магазин выглядел так, будто время обходило его стороной. Узкая витрина, пыльное стекло, одна-единственная палочка на выцветшей подушке. Вывеска над дверью — деревянная, с облупившейся позолотой. Дамблдор толкнул дверь, и где-то в глубине тихо звякнул колокольчик. Внутри пахло деревом, воском и чем-то острым — почти как озон перед грозой. — Подождите здесь, — сказал Дамблдор негромко. И остался у порога. Я вошёл один. Стеллажи уходили под потолок — длинные коробки, тысячи коробок, все одинаковые. Узкий проход между ними. Тишина такая, что было слышно собственное дыхание. — Гриндевальд. Я обернулся. Олливандер стоял за прилавком — откуда он появился, я не заметил. Старый, бледный, с огромными светлыми глазами, которые смотрели так, будто видели не тебя, а что-то сквозь тебя. Руки сложены на прилавке. Неподвижен. — Я ждал, — сказал он тихо. Я остановился. — Ждали меня? — Ждал кого-то с вашей кровью. — Он не улыбался. Просто смотрел. — Садитесь. Я сел на единственный стул у прилавка. Олливандер не двигался с места — только глаза следили за мной с той же пристальной неподвижностью. — Протяните руку, — сказал он. Я протянул правую. Он покачал головой. — Левую. Я протянул левую. С рунным шрамом на запястье. Олливандер наклонился. Долго смотрел на шрам — не касаясь, просто смотрел. Потом выпрямился. Что-то в его лице изменилось — не страх, не удивление. Что-то похожее на узнавание. — Подождите, — сказал он. И исчез между стеллажами. Я слышал его шаги — в глубине магазина, потом выше, потом снова внизу. Шорох. Тишина. Потом он вернулся — без коробки. С ключом. Старым, железным, потемневшим от времени. Он подошёл к стене за прилавком — туда, где стеллажи кончались. Я только сейчас заметил там дверь. Маленькую, почти незаметную, без ручки. Олливандер вставил ключ. Повернул. — Идите сюда. За дверью была каморка. Крошечная, без окон. Одна полка. На ней — одна коробка. Чёрная, в отличие от всех остальных. Без номера. Без пометок. Только маленькая руна на крышке — та же, что у меня на запястье. Я застыл в дверях. — Эту коробку сделал мой предок, — сказал Олливандер. Голос у него был тихим, ровным. Как у человека, который давно решил, что чувствовать по этому поводу, и с тех пор не менял решения. — Двести лет назад. Он был одержим идеей. Говорил, что существует палочка смерти — палочка, которую не победить. И что если такая палочка существует, должна существовать и та, что способна с ней соперничать. — И он её сделал, — сказал я. — Он попытался. — Олливандер взял коробку с полки. Держал двумя руками, аккуратно, как что-то живое. — Большинство в семье считали его безумцем. Но он провёл двадцать лет, собирая материалы. Двадцать лет. Дерево бузины — только сердцевина, только старейшее дерево, которое он нашёл в Шварцвальде. Шкура василиска — добытая не убийством, а хитростью, что само по себе заняло семь лет. Волос из хвоста фестрала — существа, которое видит только тот, кто видел смерть. И сердце василиска. Он замолчал. — Четыре материала, — сказал я. — Четыре, — подтвердил он. — Каждый из которых связан со смертью. Дерево смерти. Тварь, взгляд которой убивает. Существо, невидимое для живых. И сердце чудовища. — Зачем вы её хранили? Олливандер посмотрел на меня. — Потому что она ни разу не откликнулась. За двести лет — ни разу. Ни один волшебник, который держал её в руках, не получил ответа. Мой предок говорил, что она ждёт. Я думал, что он был безумцем. Пауза. — Думали, — повторил я. — Думал, — согласился он тихо. — До сегодняшнего дня. Он открыл коробку. Палочка была тёмной — почти чёрной, с зеленоватым отливом. Длинная, около тридцати сантиметров. Рукоять обвивала потрескавшаяся кожа — грубая, чешуйчатая. Шкура василиска. Под ней угадывалась текстура дерева — бузина, тёмная от времени. Она не светилась. Не вибрировала. Просто лежала в коробке. И смотрела на меня. — Возьмите, — сказал Олливандер. Я взял. Первую секунду — ничего. Просто дерево в руке. Тяжелее, чем я ожидал. Тёплое — слишком тёплое для предмета, который двести лет пролежал в холодной каморке. Потом шрам на запястье вспыхнул. Не больно — резко, как удар тока. Я почувствовал, как что-то прошло по руке от запястья к плечу, потом разлилось по груди. Не тепло. Что-то другое — глубже, серьёзнее. Будто что-то спавшее внутри открыло глаза. Золотистые искры сорвались с конца палочки — не те привычные, что я видел в фильмах. Тёмные, почти янтарные. Они поднялись вверх и погасли у потолка, не оставив следа. Тишина. Олливандер стоял неподвижно. Смотрел на мою руку. На палочку. На шрам. — Значит, — сказал он наконец — очень тихо, почти про себя. — Значит, он не был безумцем. Я смотрел на палочку в своей руке. Она была тёплой. Живой. Знакомой — как будто я держал её раньше, в какой-то другой жизни. Или в чьей-то другой жизни. — Сколько я должен? — спросил я. Олливандер покачал головой. — Ничего, — сказал он. — Двести лет ожидания — достаточная плата. Он закрыл пустую коробку. Убрал её обратно на полку — зачем-то. Привычка, наверное. Я вышел из каморки. Прошёл через магазин. Дамблдор стоял у входа — там, где я его оставил. Смотрел на меня. Взгляд его сразу упал на палочку в руке. На секунду — совсем на секунду — в глазах промелькнуло что-то, что он тут же убрал. — Нашли? — спросил он легко. — Нашла, — поправил я. — Она меня нашла. Дамблдор кивнул. Ничего не сказал. Мы вышли на улицу. Диагон-аллея гудела вокруг — шумная, живая, безразличная. Я сжал палочку в руке. Шрам молчал. Палочка молчала. Но между ними было что-то — тихое, натянутое, как струна перед тем, как по ней ударят. Двести лет ожидания, — подумал я. Так мы зашли в кофе для перекуса. Денег у меня было пре достаточною Мы сели и заказали по мороженое. Весь перекус прошел молча, так как разговор был лишним. Я уговорил Дамблдор зайти в книжный магазин и купить еше несколько книг по обычиям волшебного мира, по соблюдение этикета, начальные знание по магии и заклинании. Так и прошел мой первый поход в Косой-переулок. Дамблдор ушёл поздно вечером — попрощался у двери приюта, пообещал, что первого сентября на платформе всё будет готово. Пожал мне руку — крепко, внимательно глядя в глаза. — Алекс, — сказал он на прощание. — Да? Пауза. — Спокойной ночи. Больше ничего. Я поднялся в комнату. Закрыл дверь. Сел на кровать. За окном Лондон гудел и светился. Белая сова сидела на подоконнике и молчала. Я достал дневник. Застёжка щёлкнула сама — как и в хранилище. Я открыл первую страницу. Провёл пальцем по строчкам. Немецкий. Которого я не знал. Но первая строчка читалась всё так же ясно — как будто шла мимо языка, напрямую в голову. Если ты читаешь это — значит, кровь нашла путь. Я перелистнул страницу. И буквы начали проясняться. Не все сразу — медленно, как изображение на фотографии в тёмной комнате. Слово за словом, строчка за строчкой. Будто дневник решал, сколько мне можно показать. Будто он сам выбирал темп. Вторая страница. Я пишу это не для потомков. Не для истории. Я пишу это для того, кто придёт после. Для того, в чьих жилах течёт та же кровь — и кто, значит, способен понять то, чего не поняли остальные. Маги слабеют. Не телом — а духом. Они прячутся, притворяются, живут в тени маггловского мира и называют это мудростью. Я называю это трусостью. Я ошибся не в цели. Я ошибся в методах. Запомни это. Я остановился. Перечитал последнее предложение. Я ошибся не в цели. Я ошибся в методах. Сова на подоконнике тихо переступила лапами. За окном прогудела машина. Я перелистнул дальше. Есть три вещи, которые ты должен понять прежде всего остального. Первое: сила без знания — это случайность. Знание без силы — это бесполезность. Тебе нужно и то, и другое. Второе: никому не доверяй полностью. Даже тем, кого любишь. Особенно тем, кого любишь. Третье: Дамблдор — самый опасный человек, которого ты когда-либо встретишь. Не потому что он злой. А потому что он убеждён, что прав. Я закрыл дневник. Медленно. Аккуратно. Лёг на спину. Смотрел в потолок с тёмными пятнами влаги. Дамблдор — самый опасный человек, которого ты когда-либо встретишь. Я вспомнил старика в пурпурном плаще. Его улыбку. Его глаза за очками — тёплые, острые, всё замечающие. Потому что он убеждён, что прав. Сова издала тихий звук — не крик, что-то мягче. — Знаю, — сказал я в потолок. Скоро Хогвартс. Завтра начинается всё по-настоящему. Там будет Гарри Поттер, Дамблдор, Снейп, Малфой — все фигуры на этой доске. Все со своими целями, своими тайнами, своими планами. И я. С дневником деда под подушкой и руной на запястье. Я закрыл глаза. Я ошибся не в цели. Я ошибся в методах. Посмотрим, дед, — подумал я. — Посмотрим.